-- Знаю,-- сморщился Николай Николаевич,-- Бориса Арсеньева старший брат... Но только другой, значит, коленкор... Неясный был парень...
Шапкин многозначительно склонил голову.
-- Да-а-а...-- протянул он неопределенным, загадочным голосом.-- Дорогонько ему Поликсена за эту рекомендацию заплатила...
Но прежде чем Николай Николаевич, смутно вспоминая сквозь туман времени давно стертую из памяти, зловещую черную фигуру молодого "московского Демона" и мутную репутацию безнравственности, которая, как змея под туманом, всегда ползла за нею, хотел, хмурый мыслью и со складкою над бровями, спросить его: "Обольстил?" -- Шапкин быстро заговорил, тускнея глазами и разгораясь бледными щеками так, что озарились они к скулам ползучим кирпичным румянцем:
-- Ох уж эти мне сестры! Грешен, Николай Николаевич: не осталось у меня к ним хороших чувств... Ни к старшим, которые до сих пор живы... Ни даже к ней -- к Поликсене этой...
-- Умерла, значит? -- сурово спросил Николай Николаевич, пред глазами которого тень "московского Демона" вдруг выступила из давнего пространства еще выпуклее, чернее, насмешливее и злее.
Шапкин угрюмо кивнул бородкою.
-- В Туле, в публичном доме отравилась карболовой кислотою,-- жестоко сказал он.
-- Подлец! -- горячо вскрикнул Николай Николаевич и даже стукнул кулаком по колену.
Шапкин воззрился на него со страшным любопытством.