-- Кто подлец? -- медленно сказал он.
-- Ну, значит... тот, значит... кто девушку... значит; довел...-- страстно говорил, вращая глазами, Николай Николаевич.
-- Вы Антона Валерьяновича, что ли, подозреваете? -- отозвался Шапкин с печальной улыбкой, в которой были и согласие, и оговорка.
-- Да, значит...-- хмуро споткнулся Николай Николаевич.-- Паренек-то был... не очень... именно, значит... неясный паренек!..
-- Н-н-нет...-- с вдумчивою запинкою произнес Шапкин.-- В этом деле он не виноват... по крайней мере прямо не виноват...
-- А как же, значит, понимать эти ваши слова, что за рекомендацию дорого заплатила?
Шапкин молчал как бы в нерешимости, говорить или нет, быстро мигая золотистыми ресницами под блестящим козырем картуза своего. Потом медленно заговорил:
-- Это дело тоже чрезвычайно какое большое и важное, Николай Николаевич, и, если вы позволите, я его вам потом тоже расскажу... Только сейчас -- разрешите мне о себе. Потому что... Когда мне будет еще такой случай, чтобы вот этак на свободе встретить вам подобного человека? А у меня, может, от одиноких чувств сердце разрывается и голова хочет лопнуть... Уж позвольте сперва о себе?
Николай Николаевич молча мотнул головою под широкополою калабрийкою своею, а Шапкин продолжал с кривою, виноватою улыбкою:
-- Вот, и опять должен начать с того, что буду ругать сестер... потому что...