Голос у него оборвался...
-- Потому что,-- повторил он,-- извольте видеть...
И заговорил быстро и глухо:
-- Любовь у меня была, Николай Николаевич... Хорошая, заветная любовь... дай Бог всякому человеку такой любви... только посчастливее!.. Никому я не говорил о любви моей, и та, которую я любил, о ней не знала... То есть, может, и догадывалась сколько-нибудь, но ни словечка от меня никогда не слыхала. Потому что понимал я, что ничего из моей любви не будет, затеял я рубить дерево не по топору... Но мне-то было все равно тогда, потому что не удовлетворения любви искал я, а самая любовь моя была мне сладка... Именно, Николай Николаевич, как поэт Александр Сергеевич Пушкин заказывал любить: безмолвно, безнадежно... как дай вам Бог любимой быть другим! Единственно, о чем я мечтал тогда,-- чтобы позволила мне судьба сохранить ту незнаемую любовь на всю жизнь мою... Никому не говорил, соблюдал, как святую тайну, в сердца глубине... Но по тогдашней моей молодости, понятно, имел я глупую слабость: писал стихи... Выкрали сестрицы милые тетрадь мою заветную, прочитали, пораскинули бабьим мозгом, догадались, на кого я мечу в моих чувствах,-- и такою грязью-пакостью святыню души моей окатили, что, извините за выражение, по рылам бы их бить надо, кабы я был не культурный человек... А они видят, что я не бью, и не хотят понять, что я сдерживаю свой характер в уважении культуры, но понимают, будто я оробел пред ними, не смею, чувствую, что дурак и виноват, что попал со своими мечтами в такое смешное положение, аж самому совестно оглянуться на себя. Да -- со дня на день -- пуще, пуще! поганее! лживее! Сплетню клубят, клеветы, как чулки на спицах, вяжут... Не дурами мать родила: смекнули, что подметка той девицы дороже мне собственной жизни и чести... Олимпиада тут первую скрипку вела, потому что у нее сердце самое злобное и ум развращенный... Подступит к самым глазам и пронзительным ястребом глядит прямо в душу.
-- Зачем ты, Тимошка, святым прикидываешься? Ведь ты с Алевтиною Андреевной живешь.
Я отвечаю:
-- Убью, если будешь врать подобные пошлости.
Она руки в бока, с ноги на ногу кобенится, глаза масляные, подлые, рожа, извините за выражение, как у хмельной ведьмы на шабаше Лысой горы, и режет мне в упор, точно бритвой:
-- Нет, не пошлости. Она тебе свидания в номерах назначает. Намедни ихняя горничная Паня забегала,-- вполне ясный намек мне дала.
-- Лжешь! Паня -- честная девушка, никогда не могла себе этого позволить. Если она на подобную клевету способна, то достойна, чтобы ей голову оторвать.