Голос чудесный... до сих пор в Москве у "Яра" служит; -- злобно усмехнулся Шапкин,-- в русском хору старостихою-запевалою! Сестры, говорит, вас ненавидят, зачем вы пылаете чистою любовью, а я, говорит, вас именно за это уважаю и еще больше люблю, потому что подобные чувства обозначают благородство вашей души. Откройте мне ваше сердце, позвольте мне быть вашей сестрой...
Досуга-то она много имела, у полковника живши: начиталась из библиотеки романов -- память превосходная, язык бойкий,-- все могла говорить из книг... Собою красивая, белая... Рыдать начнет, на грудь мою склоняясь, что бывают же счастливые девушки, которым посылается в удел такая хорошая любовь! А вот ее, несчастную, от малых лет никто не пожалел: все только в грязь тащили и толкали, человека порядочного не видала она, слова возвышающего не слыхала от подлецов мужчин... Волосы растреплет -- косы русые, до пояса...
Женившись, Шапкин очень скоро убедился, что попал из огня в полымя. Жить стало сытее, приличнее, на лучшей квартире, хотя капиталом Агния Аркадьевна маменьку поднадула великолепнейше -- и либо его у нее не было, либо она его уж очень мало показала. Эта часть отношения не беспокоила Тимофея Александровича, так как деньги женины были ему противны. Он из них копейки не принял иначе, как в долг, да и то спешил отдачею больше, чем самому лютому стороннему кредитору. Хуже было, что супруга его сбросила маски, взятые напрокат из библиотечных романов, и оказалась в домашнем быту черт чертом. Так что даже маменька с сестрами не выдержали и после трехмесячной войны сбежали от милого характера невестки на отдельную квартиру, причем маменька Тимофея Александровича прокляла, а Еликонида, выходя из квартиры, обернулась с порога и плюнула брату в глаза.
-- А Поликсена с узлом и машинкою своею, когда влезала на пролетку, была как мертвец. Потому что маменька строго ей запретила со мною говорить и видаться, и осталась она, таким образом, в огромнейшем сем мире одна с невысказанными своими мечтами и растущею душевною бурею... И никто о том не догадался и не понял... И я не понял... Ну и... того...
Шапкин в тревоге водил по мочальной бородке своей трепетными пальцами, тонкими, чуть кривыми, в воспоминание избытого детского рахитизма, грабельками.
-- Вы меня извините, Николай Николаевич, но при всей моей нелюбви к сестрам об этой Поликсене я не могу вспоминать без волнения... что только она над собою устроила!.. Истинно вам говорю: жизнь рядом с человеком проживешь, а всего его не узнаешь, словно колодезь бездонный чужая душа... мое такое мнение, Николай Николаевич, что нету простых душ на свете. Всякая душа -- неожиданность и сложность и требует к себе великого внимания со стороны прочих людей. Ибо, не находя внимания, одинокая душа, если выйдет из равноправия своих чувств, то непременно должна погибнуть чрез свою сложность, до тех пор, может быть, ей самой неведомую... Вот хотя бы с Поликсеною... Быть может, мне, как брату, не следовало бы даже и посвящать вас в этот наш скандал. Но... если я и до сих пор стою пред ним в удивлении? Вот уже шестнадцать лет тому исполнилось, а я все еще удивлен... и не надеюсь, чтобы когда-либо мое удивление прекратилось... Курить позволите? Не обеспокою вас?
-- Помилуйте! Разве не видали? Сам курю, как турка. Вот теперь только за разговором позабыл, значит.
-- Я вообще-то не очень... Но знаете... когда...
Портсигарчик у Шапкина был гладкий кожаный, бурый, старомодный, тертый, не со створками, а складной -- половинка в половинку. Давно уже такие вышли из употребления и продажи.
-- Что бы, вы думали, изобрела эта полоумная Поликсена? -- продолжал Тимофей Александрович, нервно пыхая папироскою и отгоняя дым, чтобы не мешал ему видеть внимательные глаза Николая Николаевича.-- Вскоре после того, как покинули они, маменька и сестры, наше совместное жительство, Поликсена свою машинку забросила, заказы брать перестала, а начала все на постели лежать и думать... Ничего не работает, ничего не требует, ест-пьет -- курица с того сыта не будет, ходит по церквам, Богу молится, а дома лежит, молчит, глядит на потолок и думает... Две недели провела в таком положении, так что даже навела сомнение на мать и Еликониду: не сходит ли с ума? Монахини какие-то стали к ней шнырять. Успокаивают маменьку: "Это ничего. Ты не бойся, что на нее задумчивость нашла. Это к вам большое счастье близится -- призывает Пречистая вашу Поликсену приять ангельский чин".