-- Я, Николай Николаевич, разумеется, не Евгений Онегин какой-нибудь, где нам! Я простой человек, из цеховых мещан, нахватался самоучкою того-сего, тершись между людей, образовательного ценза не имею. Но по чувствам моим к Алевтине Андреевне я... я, может быть, за сто Онегиных отвечу! Да!.. Я, может быть, когда ее воображал издали, то вот этак-то -- супругою и матерью -- еще больше любил ее в своей фантазии, чем невестою своей влюбленной мечты-с... Я ведь не самку-с человеческую, я -- идеал воображал! Годы-то бежали-с, мысль-то старела-с... Идеал девушки милой давно в идеал женщины созрел... И вот на последнем, решительном переломе жизни пошел я к идеалу своему --да! не к женщине пошел, а к идеалу! -- изречь ему на прощанье вечную хвалу уст моих... Ан идеал-то... х-хо!.. х-хо!.. тю-тю! Идеал к любовнику убежал!.. Х-хо! ловко!.. Жизнь-то моя куда ж после того пошла, Николай Николаевич?.. К любовнику!.. Добро бы еще дурочка молоденькая, а то тридцать восьмой годочек дамочке... Мужу верная супруга... К любовнику!.. Через семнадцать-то лет!
Николай Николаевич слушал вскрики Шапкина, и страшно жаль ему было "ясного парня", и работал его ум, будто жернова ворочал, советуясь с жалостью, как бы помягче сдержать ему эту оскорбленную, раненую волю, мятущуюся, как испуганный нетопырь, неряшливо одетую в речь-поток, которая, будто спотыкаясь на камнях в короткие вертуны и каскады, захлебывается искусственными смешками, и, неудержимая, в пропасть летит, чтобы разбиться в визге и хохоте истерического припадка.
"Недаром сестра-то вроде эпилептички была,-- подумал Николай Николаевич.-- Ну, это ты, значит, врешь, не допущу".
И, взяв холодную руку Тимофея Александровича, он нежно гладил ее, как мать гладила бы больного сына... Гладил и говорил:
-- А мне, значит, все-таки странно, Тимофей Александрович. Я эту Алевтину помню. Какая из нее женщина вышла, о том, значит, не осведомлен. Но девушка была хорошая, не того закала, чтобы с любовниками бегать, с серьезными, значит, задатками была девушка... в полном смысле слова, нравственный человек.
-- Именно так я и понимал Алевтину Андреевну в течение всех лет моей жизни,-- сказал Шапкин.
-- Ну, не очень, значит, понимали, если так скоро и зря осудили,-- с внезапною нарочною сухостью возразил Николай Николаевич, оставляя руку его.
Шапкин осекся, бледный, с открытым ртом, запекшимся под жидкими рыжими усами.
-- Зря?!
"Ага! Зацепило!" -- с удовольствием подумал Николай Николаевич.