-- Такая злая, бессердечная...
-- Но -- женщина, Нини, все-таки женщина! Чертовски женские глаза. Шестьсот тысяч женщин на земле подобные глаза имеют. А мне надо... Не могу тебе выразить, слов у меня недостает, чтобы объяснить, сколько мне надо в них серого сумрака и холода. Помнишь ты "Гаммерфест" Кости Коровина? Как воздух дрожит в голубом ознобе северного сияния? И чем ярче голубая дрожь, тем глубже проникает в тебя холод, тем больше чувствуется, что там, дальше, за этим голубым огнем, высекаемым из льдин,-- шестьсот градусов ниже нуля и немая смерть; что эта воздушная пляска озлобленного, лихорадящего электричества -- конечное отрицание жизни, тепла, счастья, любви... ледяное самодовлеющее свечение царства мертвых!.. Вот этакую дрожащую ночь мне надо и в эти глаза. Только, понимаешь, не голубую, а серую, не цвет гибнущего воздуха, а цвет умершей и мертвящей воды... Ну вот ты глядишь, словно я ударил тебя камнем по темени. Я говорил тебе, что не сумею объяснить! Шестьсот тысяч раз давал себе слово не рассказывать своих планов иначе как карандашом и кистью.
-- Да я понимаю, Костя, я все понимаю.
-- Ах, Нини! Как можешь ты понять, когда я сам до конца не понимаю? Разве я могу связать в совершенный самоотчет то, что вот движется в голове и нарастает, нарастает, будто опухоль, и немо чувствуется, точно ссадина в мозгу? Кисть в руке понимает. Помимо меня понимает. Я привык, чтобы так было, чтобы она была умнее меня и вела меня за собою. Ну и -- если она вот не слушается? не хочет вот сделать что-то, чего не умеешь ей приказать, а она знает, и что надо, и как надо, да лукавит, капризничает, не хочет...
-- Костя! Таких глаз, как ты мечтаешь, нет в царстве живых -- и быть не может. Если бы были, то ими смотрела бы Медуза. Люди каменели бы от ужаса.
-- Да ведь, по сюжету моему, это-то, собственно, и надо.
-- Если всю публику обратишь в камень, некому будет купить картину,-- пошутила Анна Васильевна.
-- Да вот разве в этом соображении -- дадим публике снисхождение: пустим ужас маркою ниже... Но и на этот смягченный критерий -- не то, Нини! И не убеждай, не спорь: душа орет, что шестьсот тысяч раз не то!
-- Самые холодные глаза, какие встречала я в жизни, конечно, глаза сестры моей Анимаиды Васильевны Чернь-Озеровой {См. "Девятидесятники", т. II.}.
Константин Владимирович сделал лицо испуганно-торжественное и, став в оперную позу, пропел: