-- Не подобало бы, надлежаще говоря, пастырю душ человеческих и наипаче вдовцу блазниться сими обнажениями, но как провинциальная жизнь наша скудна впечатлениями культурного художества...
И, уже стоя перед "Ледяною царицею", хлопал по зеленому подряснику восторженными ладонями и вопиял:
-- Эка вещь-то богатая! Виват! Виват!
Из "Ледяной царицы" у Ратомского выходила действительно богатая вещь, и Анна Васильевна не могла не сознавать все растущих и растущих достоинств картины, но втайне ее не любила. Сюжет, взятый из сказки Андерсена, казался ей мрачным и страшным {См. "Девятидесятники", т. II.}. И больше всего не нравилось Анне Васильевне, что погибающий мечтатель Кай -- с такою трагическою обреченностью прильнувший к подножию ледяного трона проклятой очаровательницы, злой феи Полярного круга,-- удивительно напоминал собою самого автора-художника. Только усы Каю пририсовать да прямую прическу средневекового пажа буйно разбить в мохнатую копну мягких полувьющихся волос, и будет вылитый Костя, как он был еще всего лет пять-шесть тому назад. Анна Васильевна знала, что сходство это не преднамеренное, что Ратомский писал Кая с юноши -- племянника своего, Сережи Чаевского, красавца мальчика, только что перескочившего с гимназической скамьи на университетскую... и все-таки родственные черты на страшной картине действовали на нее угнетающе, заставляя сердце ее сжиматься роковым, недобрым предчувствием. Самое Ледяную царицу она прямо ненавидела.
-- Откуда ты взял такие отвратительные глаза? -- вырвалось у нее, когда Ратомский впервые открыл перед нею картину.
Художник удивился:
-- Как отвратительные? Ты находишь их некрасивыми, Нини?
-- Да нет же!.. Очень красивы... Потому и отвратительны, что красивы. Это страшно. Это где-то за пределами природы.
Но сам художник был недоволен.
-- Не то, не то! -- ворчал он, с враждебностью всматриваясь в картину, точно не любил ее всею душою таланта своего, но злейше ненавидел.-- Это холодная душа, а не душа холода.