Это откровенное признание невольно рассмешило ее, и мир был восстановлен.
-- Главное, когда ты так говоришь,-- пойми, Костя: я боюсь,-- мне кажется, ты обо всем этом, что осталось в прошлом, жалеешь...
-- Как тебе не стыдно, Нини! Когда я здесь вместе с тобою...
-- Да, вместе со мною,-- тяжко вздохнула она.-- А долго ли тебе быть вместе со мною? Ах, Костя! Костя! Каждое утро, когда я смотрюсь в зеркало, я вижу в нем, кроме своего, еще чье-то лицо, безглазое, костяное, которое насмешливо кивает мне: помни, Анна, отсрочка -- не уплата долга, срок возвращается, и дни твои бегут...
Он бледнел и зажимал уши.
-- Нини! Этого я не слушаю! Это против всех наших уговоров. Ты знаешь, что об этом запрещено говорить... Шестьсот раз условлено.
-- И еще боюсь я, Костя,-- и еще боюсь, что, когда мы с тобою расстанемся, и будет у тебя веселый час, и набежит на язык твой резвая шутка, ты и обо мне скажешь какой-нибудь другой женщине, которая тогда будет с тобою, что-нибудь такое же, как вот теперь поминаешь эту "пассию" твоих пятнадцати лет... Ах, какие гнусные слова и тоны являются у вас, мужчин, когда вы о нас -- разлюбленных любовницах -- говорите!
Но он твердо возразил, целуя и гладя прекрасные, тонкие пальцы ее:
-- Я даже и не спорю: так странно и ненужно все это приходит тебе в голову... Этого быть не может, Нини,-- не может уже потому, что мы с тобою никогда не расстанемся...
-- Ну хорошо, что никогда...-- улыбнулась она.