-- Да за волосы-то нельзя хвататься зря, без соображения! -- почти воскликнул Кроликов, ударяя по бумагам тонкою ручкою своею.-- Я понимаю: завелся в лесу медведь -- возьми винтовку, рогатину, нож и ступай на него облавою или, если безмерная удаль кипит, души один на один. Но я не понимаю, когда вот этакие Фидеины повелевают: вон под кустом лежит медведь, поди, возьми его голыми руками за задние ноги и выброси из леса... А все выступления, которые товарищ Фидеин с товарищ Волчковою организуют, неизменно такого сорта. Бери -- неизвестно зачем -- медведя голою рукою, а что станется затем с твоею черепною чашею, сие -- в руке Божией... Волчкова эта...-- Он с раздражением пожал плечами.-- Волчкова эта -- положительно сумасшедшая... Достаточно ей видеть, так сказать, рожон, чтобы уже прати на него самой и натыкать на него других... Что мы людей теряем по милости этой пылкой госпожи -- просто подсчитать страшно... Никакой полицейский крюк и шпион всеми своими хитростями и ко-варствами не отправил столько наших в тюрьмы и ссылку, сколько мы сами, собственными руками отдали в предприятиях Волчковой... Ну да она меня, повторяю, не так волнует, потому что по крайней мере, "где твоя голова, княже, там и наши лягут", каждый раз сама в своей каше варится и обязательно попадает под сюркуп... Ей в прошлом году смотритель Бутырской тюрьмы даже остроту отпустил. "Что вам,-- говорит,-- товарищ Ольга скитаться по разным камерам? Отделали бы себе у нас постоянную квартирку!" Когда человек себя в жертву приносит, тут можно спорить о пользе, но по части этики ничего не возразишь... Но Фидеина с его шахматною игрою в людей -- не выношу!

-- Ты его, что же... значит... подозреваешь, что ли?

-- Помилуй! Что ты? Совсем, совсем не то. Как я могу подозревать человека с таким доказанным мученическим прошлым, как Фидеин? И тюрьмы, и Сибирь, и эмиграция, и все прелести нелегального жития... Каторги не хватил только по особо счастливому случаю. И дружбы у него, и связи... что ни человек, то снимай шапку долой и восклицай: многая лета!..

-- В Петербурге ему здорово верят,-- вставил, сурово размышляя, Николай Николаевич.

Кроликов подхватил:

-- Вполне понимаю, и весьма может быть -- хорошо делают, что верят. Нет такого общего дела, которое обошлось бы без своей бюрократии. И если судьба быть революции на Руси, то, конечно, и ей без своей бюрократии не обойтись. И для меня Фидеин -- одна из первых ласточек этой будущей революционной бюрократии. Весьма вероятно, что ласточку эту никак нельзя облететь, ни синицами в руках, ни журавлями в небе. Но если она мне за всем тем противна -- что же мне делать? Я не говорю, что прав я, а не он. Оправдывают и людей, и воплощенное в них дело -- результаты. Какое право имею я судить? За мною результатов никаких не осталось. У меня выработался известный политический инстинкт, но инстинкт -- не факты. Я затыкаю инстинкту рот и прислушиваюсь к его голосу только наедине. Я могу лгать, но это мне трудно, для меня это -- род нравственного насилия над собою. Когда я говорю с хорошим другом, я не имею воли для такого насилия и должен признаться откровенно. У меня к ним, к этим Фидеиным и компании -- ибо не один же он! будь он один, так он бы один и заправлял всем делом! -- тот же род отвращения, какой француз 1789 и тем паче 1793 года должен был чувствовать к будущему члену директории либо даже к первому консулу Бонапарту... На устах у человека -- Дантон и даже Марат, а в глазах -- 18 брюмера. Эти люди не пойдут ни в бой, ни в бунт, ни к Бастилии, ни хотя бы даже на Аркольский мост -- они выплывут в министерствах и диктатурах... Спасы на крови! О черт бы их побрал, черт бы их побрал, черт бы их побрал.

-- В Петербурге ему очень верят,-- помолчав и с большим смущением, повторил Николай Николаевич.

-- Весьма вероятно, что так и надо,-- сухо повторил ответ свой и Кроликов.-- В его теоретической честности, честности идей я нисколько не сомневаюсь. Говорю не в суд и в осуждение. Не глупцы верят -- значит, и вера не глупая. Больше скажу: очень может быть, что в историческом учете он, этот шахматник Фидеин, а не я, стареющий идеалист, не мы, наивные мощи семидесятых и восьмидесятых годов, целесообразен и прав. Для того чтобы французская демократия не погибла, но выросла и окрепла, надо было, чтобы Дантоны, Демулены и Сен-Жюсты сложили свои головы под топором гильотины, а Наполеоны, Гизо, Тьеры, Гамбетты, Клемансо, Делькассе, Дюпюи и как их там еще? -- процветали... Но согласитесь: хорошо было бы лицо и состояние духа у Камилла Демулена, если бы в тот момент, как склонял он голову на плаху, ангел будущего показал ему Тьера, Гамбетту, Клемансо, Дюпюи, Делькассе е tutti quanti {И иже с ними; и прочие (фр.).}: счастливый, мол, человек! вот за какую радость льется кровь твоя.

Он болезненно засмеялся и махнул рукою. Назавтра рано утром Иван Алексеевич зашел к бравому и благовоспитанному исправнику Убейбожедушеву, получил от него в пять минут -- при любезнейших расшаркиваниях и заверениях, что это совсем лишнее и напрасно беспокоились, совсем не такие мы формалисты и знаем, с кем имеем дело,-- разрешение выехать в Тамерники, и после полудня понесла их туда, вдвоем с Николаем Николаевичем, сивая парочка, с тем самым полуторааршинным возницею на козлах фаэтона, который некогда привез к Постелькиным Авкта Рутинцева {См. "Девятидесятники", т. II.} как вестника выигранного процесса и полумиллионного арсеньевского наследства... Нельзя сказать, чтобы эти великие события прибавили вознице роста или благосостояния. По-прежнему был он мал, худ, бледен и бессилен, еще прибавилось заплат на армяке, связочек на упряжи и -- как будто -- даже ребер у еще похудавшего коренника.

Проезжая безвылазно грязною улицею Теплой слободы, конечно, шагом, потому что колеса вязли по ступицу, а лошади по щиколотку, Кроликов почтительно раскланялся с красивою, дородною женщиною, смотревшею с годовалым ребенком на руках из окна длинного одноэтажного, с мезонином дома под новою красною крышею...