-- Ты ею недоволен?
-- Евлалией Александровной?
-- Нет, демонстрацией?
-- Очень. Нелепое дело. Зеленое. Ненужное, неслаженное, неподготовленное, незрелое... Вывели ребятишек и темную массу прямо под казацкие нагайки... Сознательных было очень мало -- любопытствующая толпа... Да и вообще рано это еще: публичное выступление хорошо, когда оно -- смотр силы, а не бессилия, когда оно бьет, а не его бьют.
-- Ты говоришь: Евлалия Александровна -- умница. Ежели она умна, то зачем же, значит, ее угораздило...
Кроликов перебил с досадою, даже слегка краснея бледно-желтым лицом:
-- Она туг ни при чем. Москва скомандовала. Слышал от Агафьи: Волчковатам есть, девица одна... фанатичка скороспелая. Знаешь, из породы тех энтузиастов, о которых старинные европейские революционеры говорили, что они незаменимы в первый день революции и должны были расстреляны на второй... Она орудовала. Ну, и Фидеин... {См. "Девятидесятники", т. II.} мудрец этот московский... без этого оракула, конечно, как без римского папы... И вяжет, и узы решит...
-- Не любишь?
-- Не люблю, когда человек людей в огонь посылает, а сам в стороне на кургане стоит вне выстрелов, смотрит на собственное сражение, как на трагический балет, да кофе попивает: Наполеон этакий под Бородином... Всю эту демонстрацию он наладил: Волчкова -- только офицер его, сама она об этом всегда и всюду во все горло вопиет и тем горда чрезвычайно. И вот офицер этот взят и сидит, Евлалия только каким-то чудом выскочила, Дина, воспитанница Чернь-Озеровой, барашек дикий, взята и сидит, студиоз один хороший, Власов по фамилии, тоже с нею... А высокоумный господин этот -- товарищ Фидеин,-- с насмешкою подчеркнул он,-- даже и побывать на поле своего сражения не потрудился. Сидел у себя на Тверской, покуда за заставой воинство его избивали, и писал в Петербург реляцию о новой моральной победе пролетариата... Не люблю. Не верю. Холодный шахматный игрок. Двигает людьми, как пешками, и не больше, чем пешками, дорожит ими...
-- Что же поделаешь-то, брат? -- примирительно заметил Николай Николаевич.-- В драке, значит, волос не считают...