Кроликов промолчал, потом грустно промолвил:
-- Я, друг милый, теперь здесь вот так-то раз десять на день раздражаюсь... Болезнь, что ли?..
Он устало улыбнулся и прибавил:
-- Хорошо еще, что хоть поздно пришло это ко мне... раздражение-то вот этакое... Волнуюсь, но все-таки как будто не прямо по своему делу... вчуже... А ты представь меня с нервами подобными лет десять тому назад, когда я жил там, в колонии на Кавказе, и дрессировал себя на непротивлении злу...
-- Не для тебя было,-- серьезно сказал Николай Николаевич.
-- Не для меня,-- согласился Кроликов.-- Только знаешь, брат? Непротивление-то -- не для меня, конечно, но и противление... увы! чем больше живу и к самому себе приглядываюсь, оно, брат, сдается мне,-- тоже не для меня...
-- Закис ты здесь... в глуши, значит.
-- Этого я не скажу. Представь: не скажу. Любимый труд мой при мне. Помехи не вижу. Библиотека -- вон она. Книги имею, людей вижу, хорошие люди есть. Очень хорошие люди. Молодежь прекрасная -- чутью конца-краю нет, идет на нюх, на голос, пробуждается, глаза открывает, света просит. Дикая, свежая. Каждое хорошее слово в нее, как зерно в степной чернозем, падает. Что посеял, чувствуешь, сторицею растет. Была бы охота учить -- учеников будет сколько угодно. Полиция -- как ты сейчас видел пример -- еще достаточно патриархальна, чтобы уж не очень отравлять жизнь: не обучена еще на столичную злобность и резвость. Не приведена в сознание, что она есть первый номер в сей жизни нашей... Жандарм извиняется пред знакомыми за мундир свой, исправник Убейбожедушев говорит о проклятой службе, которую он, старый кавалерист, сейчас же послал бы к черту, кабы не восемь человек детей... Да и притом, когда чувствуешь за собою властную руку Агафьи Михайловны...
В голосе его опять зазвучали сердито иронические ноты. Он спохватился, что опять раздражается, перемог себя с судорогою в лице и продолжал:
-- Товарища нет... да... правда... товарища нет... возрастного... современника... рядом шедшего... который со взгляда понимает; на полуслово отвечает... Да, это правда... такого товарища нет!.. Но вот -- поедем в Тамерники, познакомишься с Евлалией Александровной: ее одной довольно, чтобы рядом жизнь не прокисла... И кипит; и горит... редко я видал, чтобы человеку так хотелось жизнь свою людям взаймы отдать... Заметь: не даром, а именно взаймы. Погибнуть согласна когда угодно, но отчета спросит: за что? Не простое пушечное мясо. Сознает себя капиталом и требует от жизни за себя процент. Может быть, это-то, в конце концов, и роднит ее с Агафьей Михайловной, бывшею ее горничной, которая когда-то ей башмаки завязывала. Я -- капитал, бери меня и пускай в труд, но объясни, какой ты рассчитываешь извлечь из меня процент? Ну и раз объяснено,-- конец. Она -- уже вся там, всем своим существом, без самопощады, без памяти. Где огонь, туда и летит, как чайка,-- грудью на фонарь маяка... Удивляюсь, как еще ей удалось ускользнуть из демонстрации этой...