-- Хороша?-- с усмешкою спросил Кроликов, возвращаясь с Лукавиным в бедный кабинетик свой.
Тот полыхал толстою папиросою и промычал:
-- Странный, значит, тип... Сочувственница?
Кроликов недовольно пожал плечами.
-- А кто ее знает... Евлалия Александровна неизвестно за что очень ее уважает и на какие-то великие революционные будущности от нее рассчитывает... Я же, откровенно сказать, ее недолюбливаю: не знаю даже, зачем она и ездит-то ко мне... Вероятно, Евлалия Александровна изволили, отъезжая, поручить мою скромную и болезненную особу ее благим попечениям. Ну, а Агафью Михайловну сахаром не корми, медом не пои, только дай повод и случай угодить Евлалии Александровне...
-- Не доверяешь? -- кивнул Николай Николаевич.
-- Кому? этой?.. Представь себе: верю, как самому себе... больше, чем самому себе... Не то что не доверяю... нет, боюсь я ее... боюсь... В самом себе боюсь...
-- То есть... значит...
-- А вот что значит,-- подхватил Кроликов, придерживая тонкими ручками своими виски, в левом из которых начинала разыгрываться хроническая его мигрень,-- а то значит: слыхал ты -- кажется, у Толстого случай рассказан,-- как стоял господин у бильярда... ну, думал, что игру понимает, игре помогает... и вдруг один из игроков взял его да переставил... да... просто вот так -- поднял и переставил, как лишнюю, мешающую ему, по пути попавшуюся вещь... И вот -- всякий раз, что вижу я эту Агафью Михайловну, не могу я, Николай, отделаться от этого предчувствия, что она меня переставит... так вот -- надо ей пройти, а я, а мы на пути,-- и переставит... Как вещь... Возьмет сверху... именно, ты это заметь, заметь необходимую черту... возьмет сверху -- и переставит... В сторону... И нисколько, нисколько мы ей не нужны... Что надо ей, сама знает и совершит... сама... без нас... Свершит и себя оправдает... А нас переставит... Так... так вот возьмет... возьмет за плечи и переставит...
-- Ты что же, значит, раздражаешься-то?