-- Только четвертого дня из Москвы вернулся, а вчера Авкт Алексеевич Рутинцев телеграмму дал, чтобы ехать ему немедля на Тюрюкинский завод... Там теперь сама хозяйка, княгиня, гостит, так все насчет этой дороги желает видеть его для переговоров...
-- Ну, счастливо оставаться...
-- Добрый путь... Хоть обратно-то едучи, нас не минуйте... И вас очень прошу,-- приветливо улыбнулись темно-карие глаза Николаю Николаевичу, и опять он, конфузливо кланяясь, занедоумевал: "Да где же и когда они на меня уже смотрели?" А женщина говорила им вслед, высоко поднимая красивыми, в распашных рукавах пестрой ситцевой блузы руками ребенка, которому в этот момент понадобилось зареветь, и точно благословляя им дорогу:
-- Агафье Михайловне поклон... Владимиру Александровичу... Евлалию поцелуйте...
Кроликов обертывался и шутливо кричал:
-- Как я могу передавать, чего сам не получал?
Женщина застыдилась и, смеясь, в краске, закачала головой... Тем временем кони благополучно одолели главную слободскую лужу, по имени Попов сапог, дорога стала лучше, и сивая парочка затрусила наконец подобием рыси, дребезжа бубенцами и скрепами фаэтона...
Николай Николаевич с удивлением смотрел на спутника своего: с тех пор как Иван Алексеевич завидел эту женщину в окне и поговорил с нею, нервность и раздражительность с него как рукою сняло, лицо стало веселое, доброе, такое, как в старину всегда знал его Николай Николаевич. Таким еще ни разу, даже в первый момент своего дружеского, после долгой разлуки, свидания не удалось ему видеть нынешнего Кроликова, постаревшего, поугрюмевшего, почти всегда грустного, с печатью пытливых мыслей, одна за другою расплывающихся в разочарования.
-- Ну вот тебе и наша милейшая мадам Постелькина, урожденная Арсеньева,-- сказал Кроликов веселым голосом и с добрыми, смеющимися глазами.-- Какова?
-- Сестра Бориса Арсеньева?!