Быстро обернувшийся Николай Николаевич понял теперь, почему так знакомо ласкали его темно-карие глаза -- братние глаза на лице сестры. Достаточно насмотрелся он в свое время глаз этих -- и искрометными, в пламени негодующих вдохновений, в бурных партийных дебатах; и глубокими, в тихом сиянии такой твердой и неукротимой веры, точно в тот час сверкал над ними боевой шлем, венчанный короною, а не арестантский блин серел, и руки меч несли, а не кандалами гремели; и в ярких, благородных слезах, точно звезды, затопленные дождем, над прахом мертвого товарища, честно отбывшего свою земную боевую стражу; и в детском, лучезарном веселье, которое никогда не было личным, которое зажигали в этих глазах только шифрованные письма из Парижа и Женевы, возвещавшие решения таинственных коллективов, которыми обладатель прекрасных глаз обрекался на собачью жизнь следимого и следящего человека, на лишения и опасности прячущегося бегства, на риски тюрьмы, нагаек, пуль, побоев, на сон с динамитом под подушкою, на неразлучное общество спутницы смерти, всегда готовой выскочить из незримости и схватить прекрасного юношу, представ ему в самом страшном и безобразном виде, какой только способна она принять...

-- Чудесный, брат, человек эта самая купеческая жена, Софья Валерьяновна Постелькина, урожденная боярышня Арсеньева,-- говорил Кроликов веселым и умиленным тоном того светлого смеха, который является у хороших людей, когда они видят в природе явление, настолько полное жизни и жизнь обещающее, что оно в радости своей и трогательно, и комично немножко: когда здоровый, резвый ребенок, ползая по полу, играет с ровесником-котиком, когда молодой породистый щенок беснуется и кувыркается на паркете и -- что ни побежит во всю прыть -- неуклюжие лапы не выдержат и расползутся как попало по скользкому... шлеп! -- Преумилительный человек. Из разряда тех праведников, без которых, говорят, города не стоят. Единственное, чего не могу ей простить, это -- это, что ради нее супруг ее, Тихон Гордеевич Постелькин, избегнет на том свете геенны огненной и раскаленных сковород. Потому что, если он явится пред лицо Высшей Справедливости под защитою своей Софьи, черти, его ждущие, будут обмануты хуже, чем во второй части "Фауста": у кого достанет духа огорчить такую хорошую женскую душу? Махнет рукой Вечная Справедливость и подарит Соне ее Тихона как напрасную, но прощенную слабость. А она сейчас же уведет его, свинью, в рай и усадит чай пить с баранками и паюсной икрой... Он будет благодушествовать, а она тетешкать очередного младенца и старшеньким носы утирать. И будут праведники ходить мимо, вот как мы, дуботолковцы, теперь ходим, и удивишься, что затесалась так высоко, свинья -- вот как мы удивляемся, но -- спросят чья? -- поглядят на Соню, вот как мы глядим, и отойдут молча: ни у кого не поднимется рука с поленом, чтобы спустить Сонину свинью в этаж, ей предназначенный...

Полуаршинный возница оглянулся с сочувствием и проскрипел простуженным голосом:

-- Это вы, Иван Алексеевич, довольно вполне правильно: кабы не Софья Леверьянна, давно бы этому Тихону под ножом быть... Потому что ужасти достойно, сколько злы на него слободские по случаю железной дороги, что она, стало быть, город возвеличит, а слободу должна пустить в последний разор... Необразованный народ! Только что Софью Леверьянну совестно людям сиротить, а то бы...

-- А ты бы,-- сурово сказал ему Кроликов,-- языка-то о подобных глупостях не распускал...

-- Да ведь я не от себя, Иван Алексеевич, что люди, то и я... Сидишь тоже в трактире-то, чай пьешь, молва сама в уши катится,-- теперь народ наш словно с ума сошел, только и думки у каждого, что насчет железной дороги, как она -- кому: то ли разорит, то ли поправит.

Хороша на Руси молодая робко-зеленая весна -- безрасцветная девушка Снегурушка, обреченная растаять в июне, в купальные дни, от лучей-объятий Ярилы-солнца. Но до Ярилы далеко. Стоит Снегурочкина весна: нежная, бледная, робкая, трепещущая желто-зеленым пухом на деревьях, под зеленоватым, девственным небом. Дух Снегурочки жидкими туманцами тянется от перелеска к перелеску... Свежо, скромно, грустно и -- русско!.. до жалости русско!..

И хочется думать о Снегурочке, о робкой зеленой весне и о придавленной смирением даже в природе своей родной земле, которую, благословляя, исходил в рабском виде, удрученный крестною ношею, сам Христос, Царь Небесный... Глядели два русских человека с жестких подушек-блинов прыгающего фаэтона в далекий, стыдливо зеленеющий простор, и просилась в души, точно нищий дверную скобу нащупывал, тихая грусть, та русская грусть, от которой, может быть, и выросло все хорошее, что есть на Руси... Сладко и недоверчиво было в душе, и пели-пели в памяти вместе с бубенцами далекие, юношеские, огорченные, умные слова...

А весной была

Степь желтая,