Николай Николаевич угрюмо поправил калабрийку.
-- А не все ли равно? -- сказал он.-- Присмотрелся, брат, я за три недели-то: что, значит, Дуботолков, что, значит, Вислоухов -- хрен редьки не слаще,-- только казенные столбы различают, где один кончился, другой начался. И зачем, значит, один кончился, а другой начался, Аллах то ведает. И переименуй ты их завтра и переставь, значит, один на место другого, они сами себя не разберут, который -- какой. Словно, значит, в сказке сказывается: это я или не я? И обоим, значит, только в жизни, что извне притечет, что случай счастливый забросит. А изнутри соков -- ровно настолько, что, значит, умереть нельзя, а расти тоже невозможно. Прозябай, значит, и шабаш, да не шевелись, блюди экономию сил, как бы себя вконец не истратить. Такая уж, значит, благословенная русская Палестина, что без случайного выигрыша в лотерею какую-нибудь ей век болотом простоять....
-- А выиграет она в лотерею -- и закрутит! -- усмехнулся Кроликов.
-- Закрутит,-- согласно подтвердил Николай Николаевич.-- Закрутит и сейчас же на соседа, значит, насядет. Выиграет Вислоухов -- насядет, значит, на Дуботолков. Выиграет Дуботолков -- насядет, значит, на Вислоухов. Только вот в этом нищем виде они, значит, друг другу и безопасны, покуда делить нечего. Потому что, как одна Палестина выиграла в свою лотерею, соседняя, значит, уже своего счастья не ищет, но сама к ней в кабалу просится, на ленивый хлеб,-- и готово: пошел кабальщик из своего кабальника кровь пить, да богатеть, да, значит, дороднеть... Пьет, значит, и сам на себя удивляется: во что лезет, сыт ведь уже по горло, а все тянет, и откуда у меня, прорвы, такой аппетит берется?..
-- Аккурат вот как Агафья Михайловна эта, которую ты у меня видел,-- улыбнулся Кроликов.-- Тянет-тянет, округляет-округляет... Символ своего рода! Может быть, потому-то я ее и боюсь... Глядит на меня, понимаешь, из тюркских глаз ее загадочность русалки, татарщиной оболокнутая. И -- уважительная ведь она, не на что пожаловаться, чтит нашего брата, но словно ты у нее только состоишь на временной службе, а по существу, нисколько ты ей не нужен, и родства нету между тобою и ею -- разве что дедушка с бабушкою на одном солнышке онучи сушили. Ты -- особ-порода, и она -- особ-порода. Смотрит она на тебя и думает: "Крутись, крутись! Молоденек! ты-то, брат от Петра, а я от самого Гостомысла, да и Батыевых кровей в меня пущено..." Иногда это -- до злости. Именно Петра хочется вспомнить и с палкою в руках сказать ей: "Ах, темень этакая! ах ты дура..." Но ведь ответит...
-- Ответит! -- басисто засмеялся Николай Николаевич.-- Да и какая же она дура? Поучит нас с тобою.
Но Кроликов продолжал, слегка подражая носовому говору Агафьи Михайловны:
-- Я, мол, дура, так и пущай дура,-- только вот я, мол, в дурах, сама по себе и сама у себя, а ты, в умниках, что?.. Сюда повернись, туда повернись -- все с бока припека... Расплодил вас Петр Алексеевич кочками на болоте, а я -- извечная: самое оно -- болото то есть -- и есмь.
-- Ты, Иван Алексеевич, значит, того, славянофилом, значит, заговорил уже...
-- Не я заговорил, страх мой говорит,-- улыбнулся Кроликов.-- Поезди, посмотри, пощупай... Скажут они тебе кое-что жутким безмолвием своим, палестины-то наши... Все, что хочешь, они, только не серединное царство. Низость -- глубже чего не спуститься; прелесть человека -- выше чего смертному существу взлететь нельзя... И в мысли, и в творчестве, и в капитале, и в свободе -- все так: нету среднего, уживчивого уровня, либо грязь, либо князь... И качается бытие человека маятником между полюсами этими, от грязи в князи, от князей до грязей, и нет для них примиряющих экваторов, а зверинства и одинокого гордого засилья -- бездна неизмеримая... Вот теперь все историки стараются доказать, что у Руси был свой период феодального строя. А мне, брат, иной раз сдается, что мы в феодальный-то строй еще только входим: впереди еще феоды-то наши, не мечом, так рублем сделанные... Вот тебе -- два уезда: каких еще феодов искать? Жизнь рабская -- что трясина зыбучая, непроходимая, а чуть где наметилась тропа сухая, спасительная, глядь, стоит уже на ней, паленицею удалою, вот этакая Агафья Михайловна какая-нибудь или господин Постелькин держит богатырскую заставу. Покорствующих берет под свою руку и дани-пошлины с них дерет, а строптивых супротивников сталкивает в болото: тони и сгнивай!.. Страшная штука, брат, эта глухая самобытная сила... Патриоты говорят про засилье немецкое, про засилье еврейское, про городское засилье. А я так думаю, что если бы и были наличны здесь эти чуждые засилья, то все они творятся в пасти у великого же самобытного засилья, и, покуда они чавкают свою добычу зримо, их самих чавкают невидимые громадные челюсти -- потребное жуют и в брюхо отправляют; непотребное выплевывают... И вот -- каков ты-то сам в челюстях этих всероссийских? предназначен ты ими к поглощению или -- тут-то и жуткая загадка, от которой коробит, боюсь, что выплюнуть, ох, боюсь!..