-- Отрицательный же ты стал, значит, человек,-- с укоризной проворчал Николай Николаевич, наблюдая из-под калабрийки своей веселый сетчатый полет грачей, тучею сорвавшихся в дружное переселение с поля на поле.
Кроликов уныло покачал бородкою.
-- То-то и нет, друг Николай... Ничего я не отрицаю... Растерявшийся я человек, а не отрицательный... Приемлю? Нет! претит! Отвергаю? Нет! Не смею... Когда меня сюда заслали, я даже втайне рад был, что -- волею-неволею -- от книги и теории здесь на время отойду прочь; в самых недрах, так сказать, не угодно ли, практически пожить и с их насущностью побарахтаться... Ан недра-то именно и налегли на плечи вопросами и загадками... и какими! Это не из книги!
-- А я, значит, и сейчас рад,-- весело повернулся к нему разутешенный грачами Николай Николаевич.-- Я тебе, брат, искренно скажу: очень я рад, что, значит, эту командировку на себя принял... Высвежила... Кажется, вот, значит, известно тебе: не кабинетный я человек, совсем не канцелярист, значит... И Россиею похожено, и с народом пожито, и всего видано, значит... Но -- воздух, что ли, у них там, в Питере, особый, в министериях ихних? Истинно тебе говорю: покуда ездил я теперь по дуботолковским и вислоуховским палестинам, значит, словно туман с глаз сходил, и глаза прочищало, и забытое клубом вспоминалось, копром, значит, вставало в памяти,-- прежнее, значит, что отлично опытом знал, да невесть как и куда забыл... Ну их к ляду! Вернусь -- уволюсь! Мозги туманят... не согласен, значит! не хочу!..
-- Да, город страшный,-- задумчиво возразил Кроликов,-- это ты прав: жупсий город. Призрачный. Кажется, нет города более страшного этою способностью своею: выдумать призрак, окутать им действительность, узаконить мираж и подчинить ему осязательность жизни... Знаешь ли? Я теперь, когда приходят столичные газеты, только и читаю в них, что телеграммы да корреспонденции с места... Остальное... жутко!.. Не то в очарованном лесу бродят; не то просто с милою наивностью в куклы играют... Нет России -- есть только карты России. Нет мужика -- есть только символ мужика, мысленно распределенный по оной карте семо и овамо в приспособлениях, придуманных по разуму и вкусу каждого добровольца, "спасающего Россию". Потому что все у вас там Россию от чего-то спасают и -- никак спасти до конца не могут. Живет страна в состоянии хронической погибели -- и не гибнет; хоть ты что. С Гостомысла гибнуть начала, а погибели ей нет. И спасать ее еще варяги принялись, и спасание тянется тысячу лет, а спасения -- нет; все что-то не выходит. С тем и просыпаемся, и спать ложимся, что не знаем, чего ждать: то ли мы погибли, то ли спасены... Ну и день да ночь -- сутки прочь, к смерти ближе. Авось дети до чего-нибудь потверже доживут. Помнишь, как Собакевич расхваливал Чичикову покойника-плошика Степана Пробку, какой мастер был, ему бы только во дворец работать? "Позвольте,-- возражает Чичиков,-- да ведь Пробка теперь, с позволения вашего сказать, так, ничто... одна мечта..." Собакевич-то даже обвделся: "Что? Степан Пробка -- мечта? Посмотрели бы вы на эту мечту: мужчина в дверь не пролезет, вот оно -- какая мечта!.." Чичиковы и Собакевичи теперь не по медвежьим углам сидят, а в министрах, в директорах департаментов, в членах законодательных комитетов, в редакторах политической прессы обозначились. Наберет человек в воображение коллекцию мертвых и беглых душ и пошел ими жонглировать. Кто сознательно, кто в блаженном самообмане оперируют "вещей уверение невидимых, яко видимых": такие-то ли разыгрывают вариации социальных групп, кружа в них символы вместо людей плоти и крови и мечту вместо фактов. И тоже обижаются, когда им кто-нибудь, по здравому смыслу и прямому зрению, скажет: позвольте! да вы устраиваете и спасаете совсем не того реального Степана Пробку, который был мужчина -- в дверь не пролезет; а воображаемого Степана Пробку, который -- так, ничто, мечта... Для мечты ваше ерзанье перстом по карте и фехтования символами, быть может, и очень остроумны, но настоящий, живой Степан Пробка от них поколеть должен... Сидят по комиссиям и комитетам господа, кои, на щедринский манер тебе сказать, "об отечестве мнения не имеют, а, впрочем, готовы поступить с ним по всей строгости законов". И вот зиждутся эти законы, рассылаются циркуляры, даются инструкции, читая которые, даже исправники и становые таза таращат и конфузятся: да что у них там в Питере? Мозги в яичницу переболтались, что ли? И есть от чего "исполнительной власти" сконфузиться, ибо ей-то -- земскому начальнику, становому, уряднику, каковы они ни есть -- придется прилагать присланную из Петербурга строгость законов к отечеству реальному, непосредственно, воочию и собственноручно, так сказать. А питерский l'homme d'état {Государственный человек (фр.).} прилагает ее разумною головою лишь к карте -- она же в качестве бумаги все стерпит! -- к карте, населенной символами. С живым человеком -- одно обращение, с символом -- другое. Что живой человек в состоянии вместить, чего нет -- мы знаем, ибо сами живые люди, сами Каи, сами смертны и, следовательно, ощущения каждого смертного Кая можем примерить на своей собственной шкуре. Но символ -- штука чуждая, штука растяжимая: черт его знает; что он может вместить, чего не может! Смертный Кай, хотя бы и мужицкого звания, не в состоянии жить, питаясь четвертью фунта хлеба в сутки, а символ... авось не подохнет! Когда Каю-мужику порют спину за недоимку, он страдает и кричит; но Кая из силлогизма можно пороть сколько угодно, без боязни расстроить нервы свои его криками. Я уверен, что весьма многие из наших Ликургов, проповедующие порку мужиков-символов за воровство, пьянство, разврат и непочтительность, сами, доведись им лично расправляться, не нашли бы в своих деликатных чувствах решимости не то что высечь, но даже пальцем тронуть ни вора Трошку, ни пьяницу Памфила, ни матерщинника Дементия...
-- Ну, брат! больно оптимист, значит. "Лапети вьен ан манжан" {Аппетит приходит во время еды (фр.).}, говорят наши друзья-французы...
-- Положим, французы так не говорят,-- невольно рассмеялся Кроликов чудовищному произношению Николая Николаевича.
-- А ты, значит, не придирайся: институтка я, что ли, чтоб прононсом блистать?.. А насчет оптимизима -- сам же, значит, говоришь: феодальными нравами пахнет... Крепостное-то право осталось за нашею спиною недалеко.
-- Почти сорок лет, мой друг, за это время в Америке негритянские университеты выросли...
-- Что ж -- университеты? А вокруг университетов, значит, линчуют тех же негров, если который белой мисс дороги не уступил...