-- Да ведь мы-то не негры и не потомки негров, наконец! Высшею расою числимся! Пора умягчаться нравам-то... Двадцатый век наносу! Загляни в газеты: только и слышишь, как звенит,-- фэндесьекль... фэндесьекль... {Конец века (фр.).} Препоганое, кстати заметить, слово.
-- Негры не негры,-- раздумчиво произнес Николай Николаевич,-- Батыя ты сам только что помянул -- не напрасно, значит... Веками на жестокость и унижение дрессированы -- десятилетиями не выкуришь, значит... Ты мне русского человека не нахваливай: сам его люблю -- одного его и люблю сердцем, по прямому чувству, значит. Все человеков-то, брал; в себе возможно только от разума изыскивапь и доказывать логическими доводами, что ты таков, значит: будто вся Вселенная тебе отечество и мать... Нет для меня лучше и краше русского человека, но и страшный же опять, значит, человек.
-- Страшный,-- согласно поддакнул Кроликов. А Николай Николаевич говорил:
-- Таится в нем -- точно в благородную породу злая мина была заложена, да и забыта в ней, значит,-- пороховой склад дикости и злобы, веками накопленной, и не знай, значт; когда, где и как этот пороховой склад на воздух взлетит... Запустим ни с того ни с сего фейерверк под небеса -- и сами оторопеем: эка вас, значит; угораздило!.. А признаваться в оторопи -- конфузливы, не любим... Помнишь, в начале восьмидесятых годов мы с тобою блуждали по югу -- в эпоху еврейских погромов? Летает; значит, в воздухе пуховая метель из выпотрошенных перин... Обиженные, избитые люди плачут; воют; прячутся, бегут... А погромщики -- любому наедине в глаза взгляни: всем стыдно, но никто, значт; стыда показать не хочет -- и от нового стыда, значит, за свой тайный стыд -- всякий вдвое злее становится и вовсе норовить обнаружить себя зверюгою... Хорош родился на свет русский человек, да злая мачеха сглазила -- посадила в него, значит, бешеного черта... И -- как его, значит, от черта этого отчитывать,-- сие бабушка еще надвое говорила...
-- Тем более,-- засмеялся Кроликов,-- что не все же этот черт пакостит, иногда оказывает и услуги.
-- Иногда и услуги оказывает,-- улыбнулся тоже Николай Николаевич.
VIII
В то время как Николай Николаевич с Кроликовым медленно приближались к Тамерникам от города, туда же со стороны Коткова лихо мчалась по подсохшему шоссе пара сытых шведок, возвращавших домой самого тамерниковского помещика Владимира Александровича Ратомского, человека, весьма прославленного в поэтах России, но в Дуботолковском уезде, по правилу "нет пророка в своем отечестве", более известного под именем "мужа Агафьи Михайловны". В настоящий момент, впрочем, и сам поэт, лежа на мягких подушках в покойно прыгающем тарантасе, чувствовал себя в гораздо большей степени "мужем Агафьи Михайловны", чем самим собою, ибо единственною властною мыслью в голове его, с тех пор как он в этот тарантас свой ввалился, кружился насмешливый страх: "Ну, натворили мы с Костею дебоша... Что-то будет..."
Под влиянием супружеского страха он в каждой проезжей деревне останавливался у лавочки либо у избы получше и пил, что выносили ему в деревянных корцах либо в жестяных ковшиках, кислый самодельный квас и студеную колодезную воду. Так что кучер, парень молодой и юмористический, даже почел долгом вмешаться:
-- Этак, барин, обруча лопнут!