Однако зловещая перспектива эта не только не смутила Владимира Александровича, но еще в следующей деревне он к средствам для внутреннего употребления прибавил средства наружные: заметил болтавшийся на чьем-то крыльце рукомойник и сейчас же остановился, чтобы умыться. Так как это повторил он и во второй деревне, и в третьей, то в четвертой -- она же была последняя перед Тамерниками -- остроумный возница, уже не ожидая приказания, сам подвез Владимира Александровича к колодцу, лаконически прибавив:
-- Заодно коней напою...
Помылся поэт еще раз у желоба, по которому вода, светлая и студеная, сбегала в старую, как зеленым бархатом обомшенную, колоду, а кучер посвистывал, поднося к лошадиным мордам полные бадьи и серебряным дождем оплескивая из остатков буйные, вздрагивающие от удовольствия и испуга конские бока.
Затем между кучером и поэтом произошел краткий, но выразительный разговор такого содержания.
-- Ну, как теперь? -- спросил поэт.
-- А ничего, Владимир Александрович,-- успокоительно отвечал кучер, окинув его критическим взглядом знатока,-- совершенно, как есть, ничего...
-- Опало?..
Владимир Александрович хотел осведомиться о своем лице, но почему-то не посмел назвать эту благородную часть тела и ограничился, в стиле Пшибышевского, сказуемым без подлежащего.
Критик опять исследовал и утешил:
-- Маленько еще припухши, да это -- что же? Может быть и со сна...