-- Точно так... Это можно... Как не быть... Слушаю-с.
А Анастасия Романовна обратилась к Ратомскому, который, слушая эти бесцеремонные о себе распоряжения, улыбался несколько напряженно, но -- в глубине души -- опять-таки чувствовал, через стыд чувствовал, что внезапное положение дорогой и безвольной игрушки, в какое бросают его эти властные женские руки, ему почти нравится, как возврат в привычную, московскую "свою тарелку".
-- Картину же вашу, Костенька,-- сказала княгиня,-- хотя и заломили вы за нее цыганскую цену, я все-таки куплю... Сорока не дам, а если тридцать две, то и спорить не буду, по рукам...
-- Вот счастье! -- зашумели женщины и задвигались, замахали черными руками, завеяли цветными вуалями.-- Вот неожиданность! Соглашайтесь, Константин Владимирович, скорее соглашайтесь! Это все равно что выиграть в лотерею.
-- Да позвольте, mesdames...-- отбивался он, в самом деле обрадованный: предложенная цифра далеко не походила на обычные княгинины цены и предлагала больше, чем он рассчитывал взять даже в случае особо выдающегося успеха.-- Не тормошите меня... так голова кругом Пойдет... сразу шестьсот голосов... дайте же сообразить... дело в некотором роде коммерческое...
-- Спитки с вас! Магарыч!
Княгиня же говорила:
-- По-настоящему цена вашей "Ледяной царице" -- тридцать пять. Да. Я тут без вас так и приценила. Но три тысячи вычитаю в свою пользу в виде штрафа -- за глаза. Вы думаете, я не узнала, что вы меня обокрали? Глаза-то мои! Вот все они,-- показала она хлыстом,-- как увидали, так и ахнули... Вы что же это, разбойник, на меня сатиры какие-то полярные пишете? а?
Она опять фамильярною шуткою взбила ему хлыстиком непокорную, буйную копну его волос и сердечным, материнским почти, проникновенным голосом докончила уже серьезно:
-- Эх, Костенька, Костенька... Била бы вас -- так досадно... Таланту вам отпущено -- жутко подумать; на вашем месте я бы весь свет, как молния, озарила... А он выстроил себе в болоте мурью, зарылся в нее, как рак-отшельник, и устраивает афинские ночи с деревенскими феями...