-- Зачем же ты, сосуд вдохновенный, рифмы-то в особую тетрадку выписываешь? -- колет неумолимый кто-то.-- Vates!
-- Да, я vates. Я полон вдохновениями. Какими -- я сам не знаю. Так флакон с благородным напитком не знает, что в нем содержится,-- но однажды придут люди, откроют флакон, попробуют вино и определят его...
-- Прокисшим! -- издевается некто.-- На уксусе разве, а то хоть брось!
-- Неправда,-- волнуется Владимир Александрович,-- все это внутреннее зубоскальство -- скверная привычка недоверия к своим силам, русское самонеуважение, циническая закваска разочарованных восьмидесятых годов. Нельзя так. Надо знать свой удельный вес. За что-нибудь да переводят же меня на иностранные языки. А недавно Говоруха-Отрок разве не назвал меня в "Русском обозрении" преемником Майкова, последним хранителем священных огней, зажженных Пушкиным...
Зеленая улыбка гипсового поэта приобретает нечто мефистофельское.
-- Поэзия военных писарей!-- явственно слышит в себе Владимир Александрович, и ему опять почти въявь чудится, что это бюст ему просуфлировал.
-- Но это не бюст. Это Михайловский написал, когда мне присудили академическую премию. Ну еще бы! Им там подай лапти да кандалы, решетки да голод, да бабу избитую, да чиновника-насильника... Они Якубовича за поэта считают... ха-ха, Якубовича!.. Писарская поэзия! Стихи Ратомского, говорит, хорошо под гитару распевать... И -- какая ложь, какое предубеждение!..
В памяти его поплыли тревожною рябью, как разорванные ветром ночные облака под месяцем, мгновенно вспыхивая в его лучах и опять погасая, обрывки стихов, целые строфы...
Когда неведомая сила,
Свершая творческий итог,