-- Мне о ней после вчерашнего и думать-то противно... Спасибо, Феня.
Приняв из рук горничной большой бумажник английской кожи и маленькое, в серебряной оправе портмоне, Пожарский, заглядывая то в один, то в другое, говорил:
-- Ты извини, что я при тебе проверяю свою кассу... Надо, понимаешь, сообразить злобы, довлеющие дневи.
-- Сделай одолжение, не стесняйся.
-- Четвертная... четвертная... А голова-то! голова! А под ложечкою-то томление!.. Давайте, Феня, хоть нарзану, что ли... Рот -- словно солдатским сукном обит... Четвертная... Нет, баста! пора бросить эту жизнь -- вытрезвить себя да хорошенько заняться своим катаром желудка... Еще четвертная: сто... Этак даже лошадиного здоровья не хватит, сгоришь в какой-нибудь пяток лет... "Матильда"... еще "Матильда"... три серебряных рубля... Итого сто тринадцать. Н-недурно! Неугодно ли?
Дмитрий Михайлович всплеснул руками.
-- Феня! В карманах смотрели? Может, засунул... Я могу!
-- Никак нет, Дмитрий Михайлович,-- вежливо улыбнулась горничная,-- чистенькие...
-- И в пальто?
-- В пальто, в спичечном кармане, три двугривенных. Я так и оставила на случай -- понадобится мелочь на улице: нищему дать или газету взять.