-- А между прочим, злые языки говорят, что Шамилева-то шашка -- давно не настоящая. Подлинную будто бы еще лет пять тому назад сломал на спине этого самого грозного барина верзила один, тверич или пскович, уж не помню, где было дело...
-- Карточная история?
-- Нет, что-то из-за жены или свояченицы...
Сосед "шашки Шамиля" был чистенький, приличненький, румяненький офицерчик из не замечаемых никем, как мебель, покуда они не говорят. Он имел вид человека, случайно допущенного в общество круга, гораздо высшего его собственного положения, и, хотя старался держаться независимо, но, заметно, чувствовал себя столько же сконфуженным, сколько обрадованным и самодовольным. Остальные двое -- на диванчике под зеркалом -- были совсем юнцы, необыкновенно высокого роста и с красивыми, пожалуй, потому что очень большими и правильного длинного разреза, но совершенно оловянного цвета, недвижными глазами.
Звездочки на погонах указывали, что чины на юношах небольшие, и так как старших военных проходило мимо довольно много, то молодым людям приходилось вставать для отдания чести довольно часто. Но, очевидно, юноши были из знати богатой и влиятельной, из тех слоев, о которых император Павел выражался: "У меня, сударь, аристократ тот, с кем я говорю и покуда я с ним говорю". Потому что, проходя мимо них, военные, тоже все без исключения, даже старики, подтягивали животы с подобострастием и на отдаваемую юношами честь отвечали столь поспешно и умильно-игриво, точно -- на милую господскую шутку. И только один краснолицый, в очках, генерал великолепно провалил мимо столика в сопровождении адъютанта своего громадным толстым слоном, едва скользнув по юношам взглядом и лишь послав им, вскочившим, снисходительный слабый знак тяжелой рукой: сидите, мол, пожалуйста! Здесь все равны... Потому что на этот раз уже юноши тянулись -- длинные, как хмелевые жерди, и ели генерала глазами, покуда он, мерно качая грузное, слоновье тело свое, не исчез в крайнем зале.
-- Драгомиров,-- кивнул Братин на широкую генералову спину.-- Объясняться вызван... Опять что-то начуцил...
Он захохотал.
-- Ничего, ему можно... Я, должен вам сказать, его за эти вечные штучки не одобряю. Что за фронда, когда он -- корпусный командир? Я в военном деле -- поклонник строжайшей дисциплины... Рассуждения -- наше дело, штатское, а военные должны не рассуждать, но помнить дисциплину. Драгомиров позволяет своим офицерам слишком много рассуждать. Он делает из них баб каких-то или попов. Солдат должен быть солдатом, гуманности и миндальности -- к черту! Довольно нам милютинских-то отрыжек. Нагуманничались и наминдальничались до того, что эта поганая гниль, Западная Европа, смотрит на нас, с позволения сказать, как на свой ассенизационный обоз... Если бы я был военный министр, я провел бы закон, чтобы за вольнодумство, обнаруженное в рядах армии,-- расстреливать... прямо, без предварительных формальностей, по простому офицерскому суду, расстреливать, как собак, чтобы паршивая овца не портила стада... Вам не нравится, Пожарский?
-- Видите ли,-- заежился тот, опуская в тарелку и глазки, и ноздри свои,-- я вспомнил афоризм того же Драгомирова, что самые свирепые военные законы обыкновенно сочиняются штатскими.
Брагин посмотрел на него воспаленными глазами своими и ничего не сказал в ответ, а только сложил замечание в памяти, пока само не выскочит возражение.