"Облупит",-- безмолвно сказал один.
"Вычистит",-- согласился другой.
И, когда обратились к Оберталю, в его томных очах прочли то же выражение -- живого бумажника, тоскующего пред значительным вскрытием.
А Брагин, поникнув головою, тыкал пальцем в морозный пот серебряного ведерка, в котором еще холодела почти уже пустая бутылка Heidsick Monopole, разводил узоры и раздумчиво говорил:
-- Да, Дуботолков... Очень рад... Стройте вашу дорогу, господа... Там у меня жена... Выстроите дорогу -- может быть, и я проеду... Проведать ее... в Дуботолкове... Евлалию Александровну... жену...
Он пристально взглянул на Авкта и спросил его внезапно в упор:
-- Хороша еще?
-- Кто? -- растерялся тот, захваченный врасплох.
-- Кто... Жена моя... Евлалия Алексавдровна. Прекрасна она была, валькирия моя... Валькирией мы ее -- помнишь, Авкт? -- звали... Немного таких женщин на земле... Теперь, поди, стаяла красота-то, ведь ей теперь уже за тридцать, и весьма...
-- Нисколько. Конечно, сдала немножко, девочкой не назовешь, но еще очень и очень...