-- Не угодно ли?
Пожарский пригляделся с любопытством знатока и сказал, вздохнув:
-- А впрочем, ведь представь: идут к ней пунцовые "пукеты"-то эти... К лицу... Одень ее проще -- потеряет... Ты куда?-- остановил он, видя, что Авкт поднимается с кресла.
-- Да надо проведать землячку... Хоть и не по прямому доверительству, только косвенная, но все-таки в некотором роде хозяйка... О! Вон и Оберталь в ложу к ней входит... Пойду.
-- Поздно,-- возразил Пожарский.-- Не успеешь. Публика уже садится, и оркестр идет по местам... А! Вольф Израэль! -- закивал он знакомому молодому скрипачу.-- Здравствуйте, здравствуйте!
Очень мало слышал Авкт Алексеевич из того, что затем пела Куза -- Елизавета и как состязались и спорили о существе любви певцы в Вартбурге.
-- Он в гррроте у Венеры был! -- пушкою рявкал на сцене Серебряков, а Рутинцев думал: "Если бы она была здесь по делам, то зачем бы притащила в Петербург всю свою свиту? Полна ложа московских физиономий. И Татьяна Романовна с нею, и Хвостицкая, консерваторочка эта беленькая, и Алябьев, и Реньяк, и Альбатросов... все самые не деловые, домашние люди ее знакомства. Только Кости Ратомского не хватает, а то был бы полный букет..."
В следующем антракте, едва раздались рукоплескания и не стало характерной, толкачиком, старой головы Направника над капельмейстерским пюпитром, Авкт поспешил в московскую ложу, которая -- он заметил -- привлекала к себе бинокли почти всего театра. У дверей ложи фамильярно кивнула ему хорошеньким личиком задорной японки Марья Григорьевна, известная в Москве своим влиянием на могущественную госпожу свою, камеристка княгини Латвиной. О девице этой сама Анастасия Романовна выражалась: "Чудовище фамильярности, но -- единственный человек, которому я сколько-нибудь верю".
Авкт подал Марье Григорьевне руку и спросил:
-- Какими судьбами?