Ветром жестоким на остров забытый
Едкой полынью и терном повитый,
Роза заброшена... Но среди скал
Алый цветок тем прекраснее стал.
В отделе прозы исторически любопытны записки Л.А. Волькенштейн -- "После смертного приговора". Вот уже в который раз проверяю я психологию "Семи повешенных" по запискам и устным рассказам людей, лишь неожиданным чудом вывернувшихся из петли, вопреки собственному чаянию и даже желанию (Г.А. Лопатин). И всегда хочется мне повторить талантливому автору-воображателю угрюмые слова Рогожина из "Идиота" Достоевского:
-- Не так эти дела делаются, парень, не так.
"Булгаков",-- так почему-то переименован в сборнике роман Ф.ф. Юрковского, носивший под пером покойного автора название "Гнездо террористов",-- интересен как археологическая раскопка, выдающая обломки типа, у которого предок -- Базаров, а потомок... кто? Жорж из "Коня бледного" хвастает, будто он. Но это он хвастает. Ни ему, ни Санину тут части нет.
Чисто литературными достоинствами, без всяких задних соображений, из всей прозы сборника выделяется только бесхитростный рассказ Мартынова -- "Петр -- Маня": очевидно, фотографическая запись с натуры -- в старонароднических тонах Решетникова, Слепцова, Николая Успенского. Бедный Мартынов! Он оттерпел шлиссельбургскую страду, вышел на свободу и потерялся -- отвычный от людей заключенник -- в ее широком просторе. Жизнь и любовь оскорбили его холодною гримасою...
В эту пору непогожую
Одному жить сердцу холодно!