— Теперь можемъ расправляться, какъ хотимъ.
По-моему, это конотопское изнасилованіе еще болѣе ужасный показатель деморализаціи, чѣмъ шушинскій адъ. Адъ — такъ онъ адъ и есть. Люди обезумѣли, превратились въ дьяволовъ и совершають безсознательныя дьявольскія мерзости. A тутъ — все спокойно, хладнокровно, въ порядкѣ дисциплины, съ разрѣшеніемъ по командѣ, - изнасилованіе по всѣмъ правиламъ воинскаго артикула… Я долго искалъ въ газетахъ, будутъ ли привлечены къ отвѣтственности офицеры, подъ командою которыхъ находились Вѣнцовъ, Латошниковъ и Вяликовъ. Но напрасно. Въ каторгу пошелъ «стрѣлочникъ». Начальники движенія остались безвѣстны и безнаказанны.
Какъ бы то ни было, въ удовлетвореніе телеграфистки Ц. была сыграна хоть комедія правосудія. Я увѣренъ, что Вѣнцовъ находится въ глубочайшемъ недоумѣніи, по какимъ, собственно, причинамъ онъ присужденъ въ каторгу? Онъ «спросился», ему разрѣшили, онъ исполнилъ, — и вдругъ въ Сибирь. «Нешто моя вина? Спрашивай со старшаго»…. Ho o старшихъ исторія умалчиваетъ и Ѳемидѣ не приказываетъ разговаривать.
И самъ Вѣнцовъ то понесъ отвѣтственность только потому, что, подобно Спиридоновой, телеграфистка Ц. - опять-таки — «ваша сестра», интеллигентка, и y нея оказался родитель, съ которымъ шутки плохи: умѣлъ дойти до суда… A сколько, быть можетъ, тотъ же Вѣнцовъ, Латошниковъ или Вяликовъ до того случая, какъ имъ попасться въ своихъ мерзостяхъ, спокойно и безнаказавно перепортили безотвѣтной «ихней сестры», городской и деревенской, мѣщанской и крестьянской дѣвки, y которой отцы безотвѣтны и беззащитны, какъ она сама?.. Въ особенности, жутко поставленъ роковой вопросъ о женской чести въ мѣстностяхъ съ инородческимъ населеніемъ. Военные постои въ Польшѣ, Литвѣ, Закавказьи, Прибалтійскихъ губерніяхъ, въ чертѣ еврейской осѣдлости, — всѣ опозорены надругательствами надъ честью туземныхъ женщинъ, настолько откровенными и гласными, что факты эти, когда дѣлались достояніемъ печати, то даже не вызывали хотя бы формальныхъ опроверженій.
Стоитъ, молъ, разговаривать о такой обыденщинѣ! Вы бы еще о томъ, что дважды два не пять, a четыре! И — опять — нечего уже говорить объ адахъ на землѣ: объ изнасилованіяхъ подъ громъ такихъ острыхъ моментовъ реакціи, какъ кишиневскій, одесскій или бѣлостокскій погромы. Тамъ люди были звѣри. Они не всегда будутъ звѣрьми. Пройдетъ экстазъ звѣрства, они очнутся, и для многихъ изъ нихъ, быть можетъ, ужасомъ на всю жизнь останется воспоминаніе о неисправимыхъ подлостяхъ, въ которыя они увязли, наглотавшись ядовъ провокаціи, — водки, клеветы, анархіи, произвола насиловать жизнь, честь, имущество. Гораздо страшнѣе та спокойная, самоувѣренная, сознающая свою постоянную силу и «права», обыденщина безраскаянной власти вадъ женщиною, которую вкрапило въ сѣрую, трусливую жизнь запуганной русской обывательщины наше проклятое время.
Въ майской книжкѣ «Русской Мысли» въ воспоминаніяхъ г. Пана «Изъ недавняго революціоннаго прошлаго» я встрѣтилъ такой эпизодъ. Мѣсто дѣйствія — жандармская комната на станціи Окницы, гдѣ арестовали г. Пана.
Я улегся на скамейкѣ и сталъ дремать. Спать я не могъ, мѣшалъ свѣтъ; а, главное, разговоры приходившихъ и уходившихъ жандармовъ; не стѣсняться же имъ было меня, комната эта была мѣстомъ отдохновенія для отдежурившихъ свои часы жандармовъ. Здѣсь они выпивали, обмѣнивались новостями. И мнѣ пришлосъ весь остатокъ ночи прослугаать сквозь дремоту такую пакость и мерзость, что и сейчасъ, какъ вспомню объ ихъ разговорахъ, душа содрогается,
— Былъ я вчера y жидка Мойши. «Ты чтожъ, — говорю ему, — такой-сякой, сукинъ сынъ, жидъ паршивый, подводить вздумалъ? Гдѣ же твоя Хайка, что ты мнѣ обѣщалъ? Что-жъ ты, — говорю, жидюга, думаешь, что я тебѣ спущу твою кражу?» Да далъ ему подзатылъника. Жидъ и затрясся. «Что-жъ вы, господинъ жандармъ, деретесь? Хайка сама не хотѣла идти, я ее къ вамъ посылалъ». A тутъ и Хайка пришла. А я тогда былъ здорово выпимши, и здорово же она мнѣ тогда, чертовка, приглянулась. Я къ ней, облапилъ ее… пищитъ, жидовская морда, кусается. Разобрало меня: наклалъ ей въ шею такъ, что даже разревѣлась. Ушелъ я отъ нихъ, пригрозилъ жиду, что арестую его. Ну, да Хайка отъ меня не уйдетъ!
— Да что съ нею церемоннться, посторожилъ бы ее гдѣ-нибудь ночъю и сдѣлалъ, что нужно, — пусть жидовка жалуется и доказываетъ.
— A я вотъ Фроську-то уломалъ, тоже артачилась, и отецъ грозилъ. A что взяли? — кукишъ съ масломъ! Онъ же воровать, да покрывай ему, да онъ же и артачится, сволочь этакая!