-- Признаюсь, иначе ваши слова трудно истолковать... Ведь мы с Викторией Павловной были в самом деле большими друзьями... Конечно, при нынешних русских обстоятельствах приезжие старые друзья из России иногда сторонятся нашего брата, опального изгоя... Но мне кажется...
-- О, это-то, верьте мне, ни при чем!-- быстро воскликнула Феня.-- Мама нам совершенно не сочувствует, но она не из таковских.... Сколько она ни изменилась, но в ней осталось настолько-то закваски старого политического либерализма, чтобы не воевать с людьми за разницу убеждений и не бегать от старых друзей в угоду или по страху полиции...
-- Ну, вот видите. В таком случае, мне, конечно, естественно предположить, что супругу Виктории Павловны будет неприятно...
-- Это еще менее...-- Феня не дала договорить.-- Он вас уважает и любит как немного кого... Уж не знаю, чем вы заслужили такое его благоволение...-- сказала Феня с маленьким оттенком добродушной насмешки, из которой я мог заключить, что супруг Виктории Павловны ее большим уважением не пользуется.
Но час от часу не легче. Если господин Пшенка, мне неведомый, меня уважает и любит, то, следовательно, он так или иначе меня знает? Чем-нибудь да заслужил же я в его глазах уважение и любовь. Но -- как же в таком случае я-то его не знаю и даже фамилии его раньше в жизни своей не слыхал? А Феня тем временем говорила, слегка покраснев, что очень шло к нежному цвету ее лица:
-- Впрочем, я все забываю, что вы маму знали очень давно и, значит, позднейшие ее дела и обстоятельства вам совсем не известны... Нет,-- продолжала она,-- нет, в этом-то вы не ошибаетесь, что характера своего мама не могла изменить и не изменила... Вряд ли кто-нибудь может заставить ее делать то, чего она не хочет, и удержать ее от того, что она серьезно решила и хочет... Красота прежняя, характер прежний, но вот мысли-то у нее чрезвычайно переменились с того времени, как вы ее знали... Вот в этом отношении она стала, как я говорю вам, совсем другой человек... Даже я еще помню ее другою, на заре первых моих сознательных дней... И она знает, что она переменилась и что ее перемена дает неприятные и тяжелые впечатления людям, которые знали ее в молодости... И я часто замечала, что встречи с людьми ее прошлого действуют на нее чрезвычайно волнующе... Каждый раз после таких встреч она становится мрачнее тучи и сама не своя... А волноваться ей вредно... У нее болезнь сердца...
-- Признаюсь,-- сказал я,-- мне чрезвычайно любопытно было бы узнать, в каком именно отношении изменились, как вы говорите, мысли Виктории Павловны. Неужели...
-- Да, да, да,-- быстро перебила Феня, закивав хорошенькою своею головкою.-- Вы вряд ли узнаете свою Викторию Павловну в даме, которая, живя в Ницце, не бывает почти нигде, кроме православной церкви... Читает исключительно богословские книги и более всего на свете интересуется судьбами инока Илиодора и прочих рясофорных акробатов...
-- Да,-- сказал я, действительно ошеломленный. Этому я, признаюсь, не поверил бы, если бы слышал от человека, ей постороннего... Помню ее -- она такое впечатление производила -- способною и пригодною решительно для всего хорошего и, не стану скрывать от вас, может быть, для многого дурного, но только не для ханжества.
Феня покосилась на меня из-под лба, довольно-таки крутого по всему окладу ее лица, не похожего на материнский, ведь у Виктории Павловны было настоящее чело богини! Лба, который говорил о несколько рахитической наследственности и придавал девушке вид упрямый и капризный; намек нарушенною симметрией черт о возможности выходок, знаменующих не совсем ясный и прямой характер, обнажил дно души, вероятно, и самой Фенечке еще не известной глубоко,-- души, в которой -- наряду с силою и добротою -- таятся, быть может, начала отрицательные и недобрые, резко противоположные всему ее симпатичному общему облику и видимому духовному складу.