-- Да, я думаю, что мама иногда и сама на себя удивляется...-- сказала Феня задумчиво и опять с оглядкою через плечо, которую я опять хорошо заметил, понимая, что она должна относиться к сопровождающей нас, среди ревущих детей, няньке, хотя последняя по-прежнему делала вид, что не обращает на нас никакого внимания и разговор господ нисколько ее не касается.
-- Давно это у нее началось?-- спросил я. Феня отвечала:
-- Да я-то застала маму почти уже такою, как она теперь... Может быть, не с такою яркою выразительностью и настойчивостью, но уже на этой стезе... благочестия и принятия действительности как воли высшего разума... От той, прежней Виктории Павловны, о которой мне потом рассказывали ее прежние же знакомые, оставались очень малые следы... Я ведь с мамой познакомилась поздно...-- прибавила она, краснея.-- Я ведь, извините за откровенность, внебрачная... До двенадцати лет я жила в крестьянской семье, воспитывалась, как подкидышек... Только на тринадцатом году я узнала, что мама -- мне мама... Вы извините... но ведь вы это знаете... Мама мне говорила. Я потому вам все так прямо и говорю... Вы знаете, только забыли...
-- Я теперь действительно очень хорошо вспомнил вас,-- сказал я.-- То есть, вернее сказать, не вас вспомнил, а о вас...
-- Знаете ли,-- возразила Феня,-- мне чрезвычайно трудно говорить с вами о маме... Между тем временем, как вы с нею расстались, и тем, когда я ее сознательно поняла, прошла какая-то темная пустая полоса, после которой вдруг все сразу изменилось... И мне с вами, как с многими людьми, знавшими ее в тот период, до полосы этой, до провала темного, всегда очень трудно понять друг друга. Потому что вот и в выражении вашего голоса, и в вашем взгляде, и во всем складе вашего лица я сейчас читаю, что вы, как и другие, знали какую-то особую Викторию Павловну, какой я уже не застала, и она внушала вам симпатию и уважение, а многим, я знаю, и самую пылкую любовь и преданность... Теперь около нее этого ничего нет... И, по-моему, даже быть не может... Вы не подумайте, что я жалуюсь... И -- еще того хуже -- не люблю маму или хочу ее осуждать... Напротив, уж если мне жаловаться, то кому же и быть счастливою от родителей... Может быть, немного в русских семьях найдется столь счастливых дочерей, как я... Нет, нет -- дело тут не меня касается, а мамы... Она -- скажу вам откровенно -- человек, внушающий мне к себе какую-то необычайную жалость... Нет никого на свете, кого бы мне так жалко было, как мою маму...
-- Вот чувство,-- сказал я в новом изумлении,-- которое именно менее всего могла вызывать в те старые времена ваша мама...
-- Да, я слышала это уже не раз... И вот потому-то все в ее прошлом мне так и удивительно... Когда я о маме раздумаюсь или поговорю с хорошим человеком, который, я знаю, относится к ней сердечно и с пониманием, мне всегда хочется плакать... Я, может быть, даже бываю несправедлива иногда, потому что меня на эту мою симпатию легко подкупить... Вот,-- понизила она голос почти до шепота,-- эта госпожа Василиса, которая идет сзади нас и унимает любезных моих брата и сестрицу... О ней говорят много нехорошего, и многое из того, что говорят, по-видимому, совершенно справедливо... Но я никогда не в состоянии на нее ни рассердиться, ни дуться даже, потому что она очень любит маму и мама без нее была бы еще жалче и несчастнее, чем она в настоящее время... Потому что, дурна ли, хороша ли особа эта, она маме что-то дает, а я, к сожалению, ничего дать не могу: между ними есть что-то общее духовное, чего нет во мне,-- и я его не понимаю и не чувствую...
-- Вы,-- сказал я,-- извините меня, если я задам нескромный вопрос: это все-таки что же -- брак ее, что ли, переработал? Позвольте узнать, господин Пшенка, нынешний супруг вашей мамы, кто он такой по общественному своему положению и где они сошлись?
-- По общественному своему положению,-- отвечала она просто,-- он землевладелец одного с нами уезда, долго был управляющим маминого имения... Да вы же его знаете, он же был при вас и всегда вспоминает о вас, как я уже говорила, с особенным респектом...
Я порылся в своей памяти, но по-прежнему не нашел в ней решительно никакого Пшенки и должен был извиниться, что, к стыду моему, совершенно его не помню; это, впрочем, и неудивительно, так как я ведь попал тогда к Виктории Павловне на ее именины, когда у нее в гостях были чуть ли не все сколько-либо интеллигентные мужчины чуть не со всей губернии. А имением Виктории Павловны господин Пшенка стал управлять, вероятно, позже, так как в мое время дела ее были в руках не управителя, но управительницы.