-- Ах, что нам до людей... Когда мы с ними считались?.. Я о тебе говорю, Виктория... Сама-то ты, сама-то?..
Виктория Павловна склонила голову и угрюмо молчала... И тогда Евгения Александровна, от бледности став из оливковой зеленою, повторила прерывистым голосом:
-- Я тебе верила, Виктория... ай, как это нехорошо... Я верила тебе, верила...
Виктория Павловна отвернула от нее мрачные глаза свои и медленно молвила, не отвечая, не возражая:
-- Что же делать? С тех пор как я видела это тело ужасное, изрубленное, будто свиная туша...
-- Не говори, я понимаю тебя,-- нервно перебила ее Евгения Александровна.-- Я все понимаю и вовсе не упрекаю. Не виню... Потому что все, что ты чувствуешь сейчас, и я чувствую, чего ты боишься, и я боюсь, от чего ты хотела бы уйти и спрятаться, и я хочу... Давно уже и тяжко, и скверно, и подло... жизнь невтерпеж!.. Но ты-то понимаешь ли, что это значит? Ведь это крушение, Виктория, это вера в себя лопнула, это капитуляция, мировоззрению конец... совершенный край...
-- У меня есть дочь,-- опять будто пригвоздила Виктория Павловна.
Евгения Александровна отвечала с горькою улыбкою, ужасною на ее мулатском, сейчас, как трава, зеленом лице:
-- Да, в конце концов, у тебя вот есть хоть дочь... Но у меня нет дочери... Куда же мне-то, куда же?.. Я без того, чтобы у меня были храм и вера, не могу...
Как только следователь объявил им с нескрываемым сожалением, что дальнейшие показания двух подруг ему бесполезны, Виктория Павловна немедленно покинула город и поехала в Рюриков. Сильно убеждала она сделать то же самое и Евгению Александровну, но не успела в том. Со временем их разговора о потерянной вере в себя и страхе перед гласностью обе подруги почувствовали, что между ними, без всякой ссоры и внешней причины, как будто если не лопнула еще, то надорвалась многолетняя внутренняя связь...