Голос ее задрожал, глаза покраснели, и она едва договорила:
-- Если я трушу, как ты говоришь, то не за себя и не пред буржуа этими высоконравственными... А боюсь я за Феню и перед Феней -- ты права -- действительно, большую виновность и страх чувствую...
-- Это все равно,-- упрямо повторила госпожа Лабеус.-- Если ты испугалась пред дочерью, то -- понятно,-- должна бояться и гласности. Забоявшись гласности, должна избегать суда. Избегая суда, должна примиряться со взглядом на тебя нахала следователя... Словом, ниточка за ниточкою, а приводит этот клубок разматывающийся к неизбежному результату: признать над собою волю мещанства со всеми его законами и обычаями... со всею тою мужевластною моралью, против которой ты всегда воевала и меня научила воевать...
-- Это слова, Женя,-- нетерпеливо прервала Виктория Павловна,-- и я их не заслужила...
Евгения Александровна покачала курчавою головою.
-- Я тебе верила,-- серьезно сказала она.-- Всю жизнь... Ай, как я тебе верила!
-- Слушай,-- возразила Виктория Павловна,-- я не понимаю, почему ты это принимаешь так странно... почти трагически... Неужели ты находишь неестественным и странным мое желание -- остаться в глазах моей дочери, когда она достигнет сознательного возраста, достойною уважения, без грязи на имени...
-- А ты уже находишь, что сейчас ты не заслуживаешь уважения? Что имя твое в грязи?-- быстро прервала Евгения Александровна.-- Уже?
-- Не я нахожу, люди уверяют...-- горько и гневно, сквозь зубы бросила ей Виктория Павловна.
Евгения Александровна нетерпеливо отмахнулась от ее возражения: