Взять ее с собою Виктория Павловна не могла, но пообещала вызвать ее, как только будет к тому возможность...
X
Путь до Рюрикова Виктории Павловне предстоял довольно длинный, по новой, только что выстроенной Волго-Балтийской железной дороге, покуда больше слывшей Никитинскою, от имени инженера, ее проектировавшего и добрую четверть века уложившего на то, чтобы доказать ее необходимость и добиться ее осуществления {См. "Девятидесятники" и "Закат старого века".}. Дорога работала уже третий год. По ней можно было попасть в Рюриков в объезд Москвы, притом без пересадки. Из города пришлось выехать ночью. Виктория Павловна взяла спальное место. Войдя в купе, она нашла в нем какую-то даму, спавшую, закрывшись с головою, в синем свете ночного фонарика. Виктория Павловна была очень утомлена сборами к отъезду и проводами Евгении Александровны, которые вышли трогательными, печальными и острыми, точно женщины расставались навсегда и хоронили свое прошлое... Виктория Павловна, едва вручила проводнику билет свой и получила квитанцию, а поезд тронулся, тоже немедленно разделась и легла и почти мгновенно, чуть коснувшись подушки, уже заснула. Но отголоски пережитых тяжелых впечатлений и вагонная духота не дали покойного сна, а налегли тяжелым кошмаром и окружили ее страшными и причудливыми видениями.
Ей снилось, что она не она, но огромная медная статуя, как Екатерина Великая, только вся нагая, и будто бы она упала с пьедестала, потому что у нее были глиняные ноги и -- вот подломились, не выдержав тяжести туловища... При падении она больно ударилась затылком и спиною и вот лежит и стонет: доктора, доктора...
-- Я доктор,-- пищит маленькое серое существо, мячом прыгающее и волчком вертящееся у нее на медной груди, отчего внутри ее и гудит, и стонет, показывая то -- вместо лица -- разинутую красную пасть гадкой и бесстыдной формы, то такую же красную спину, отвратительную, как у обезьяны, которую Виктория Павловна однажды видела в зоологическом саду.-- Я доктор, я проктор, я моктор... Великое, безликое, гордое, безмордое...
Виктория Павловна хочет согнать его, но она -- медная, руки и ноги не повинуются. А существо растет, дуется, теряет очертания, превратилось в огромное серое мохнатое яйцо, которое -- пуф!-- лопнуло и осыпалось лохмотьями... И Виктория Павловна, задыхаясь от внезапной тяжести, видит: на груди ее сидит верхом -- громадная и голая -- Арина Федотовна и понукает:
-- Но! но! но!..
-- Я не могу,-- умоляет Виктория Павловна,-- ты видишь: я медная и у меня нет ног...
-- А у меня верблюжьи ноги!-- хохочет Арина Федотовна.
И, вдруг облившись кровью, вся расседается на части, и каждый кусок ее тела, вдруг сделавшись живым и осветившись рыжими, прыгающими по-лисичьи глазами, забегал и запрыгал по Виктории Павловне, гнуся и тявкая: "Придешь, придешь, придешь!" А Виктория Павловна под наглым топотом глазастых обрубков чувствует себя все мертвее и недвижнее. Но вместе с тем она в недвижности своей будто растет, и это ужасно больно, нудно, тоскливо, ломит руки, ноет тело. А князь Белосвинский, проходя мимо с записной книжкою, высчитывает что-то карандашом и говорит: