-- Вот: вы переросли уже всю Европу, сейчас кончится мыс Финистере и вы упадете в Атлантический океан.
-- Боже мой, но я же медная, я тону...-- мечется Виктория Павловна...
-- Да, удельный вес меди -- штука серьезная,-- замечает кто-то, сразу похожий и на Буруна, и на судебного следователя.-- Медь почти в десять раз тяжелее воды.
Виктория Павловна чувствует, как ползет она с мыса Финестере, и ноги ее чувствуют уже холод невидимого океана... Она плачет и томится, но кто-то сбоку шепчет ей, посмеиваясь:
-- Вы не бойтесь: мы выиграем дело во второй инстанции... Ведь вы мне отдадитесь за это, не правда ли?
И обнимает ее, и сразу замер страшный рост, и нет боли в теле, и -- успокоение... Но лицо обнимающего -- как густой туман, а в тумане что-то зыблется, мигает и хихикает, и вдруг качается красный нос и мигают лукавые, бутылочною искрою, воспаленные глазки... Иван Афанасьевич!..
-- А... вот что!..
Виктория Павловна сразу понимает, что она видит сон, и вспоминает, что этот сон всегда приходит к ней перед каким-нибудь несчастьем и что, значит, надо непременно проснуться, проснуться, проснуться... А хихикающий сон борется с нею и проснуться не дает, не дает, не дает... И, что всего страшнее, борьба становится забавною и смешною. Виктория Павловна, усиливаясь проснуться, боится, что вот сейчас она перестанет желать проснуться. А если она поддастся лукавому сну, то завтра ее ждет какой-то неслыханный, небывалый еще ужас, в котором разрушится, быть может, вся ее жизнь... Сон мечется, кривляется, то пропадая, то выступая с яркостью скульптурной маски, и все лепечет нелепую фразу:
-- Допустите, что так мажутся блины...
В словах этих есть что-то таинственное, заклинающее, потому что, слыша их, Виктория Павловна -- сама не зная, почему -- едва в состоянии удержаться от смеха, бесстыдного, желающего, соглашающегося, а между тем она знает, что это грех, стыд, несчастье и нельзя этого, нельзя, нельзя, нельзя...