-- А если так, то чего же ты меня пугаешь?-- вскинулся Иван Афанасьевич.-- Жалованье тебе, что ли, домовой платит, чтобы наводить на меня ужас и печальный дух?
На это фантастическое предположение Анисья не ответила, потому что уже опять мечтательно чесалась о стену и жмурилась от удовольствия, гудя певучим голосом:
-- Ах, и повидала бы я ее, любезную барышню мою, ах, уж и посмотрела бы, какая она теперь, красавица наша, стала... И откуда только взялась? Скоро два года, как ни слуха ни духа от нее не было...
-- Два?! Третий к концу идет... четвертый не пошел ли?-- поправил озабоченный Иван Афанасьевич.-- Она от нас отъехала после похорон, когда старая барыня, тетенька, скончалась, а теперь скоро уже два года будет, как Арину убили...
-- Не к ночи будь сказано!-- зевнула Анисья.-- Эка, в самом деле, время-то бежит...
-- А ты думала, стоять будет? Нет, извини: не моложе становимся, а старше...
-- Ты, однако, как полагаешь: сама-то барышня пожалует в наши места или нет?
-- А кто ж ее знает?.. Она шалая, от нее станется... Однако думаю, что нет... Потому что -- если бы собиралась сюда, то зачем бы ей меня вызывать в Рюриков?.. Ну, и опять не вовсе же она без памяти: знает, в каком состоянии находится дом... Ни одной комнаты нет, в которой сейчас жить можно было бы... Только вот во флигелишке этом и держится еще кое-какое тепло...
-- Только уж ты, Афанасьевич, если она думает к нам быть, не отговаривай!-- жалобно пропела Анисья.-- Смерть хочется ее, голубушку нашу, повидать.
-- Ну да как же! Для твоего удовольствия заморозить ее прикажешь либо тифом наградить...