"От гордости это все в ней,-- рассуждал он хоть и сквозь водочный туман, а неглупым, по существу, своим умишком.-- Не иначе. Всегда была такая. Всегда ее на вызов публике тянет... Стукнет ей в голову будто она чего не смеет, боится или стыдится,-- ну, и на дыбы... Ведь и в те поры амура-то нашего, если бы не мое благоразумие да не Арина ее в вожжах держала,-- сколько раз весь секрет на ниточке висел... Хе-хе-хе... Мне, говорит, обман претит... если я сама себя не боюсь и самой себя мне не стыдно, так и нечего надувать почтеннейшую публику: пусть хоть весь свет приходит любоваться, какая я гадина... Хе-хе-хе... Именно такими словами, без всякой жалости к полу своему и достоинству... Ей это и в голову не приходило, что она подобными дерзостями себя в чужие руки предает, а чужие руки-то -- бесжалостные, беречь не станут, что хрупко, то и сломают. Как можно! Она теменем в облаках, во лбу -- звезда, под косою месяц ясный! Что мы, маленькие людишки, лягушки болотные, земляные черви, можем сделать против этакой Марьи Моревны, кипрской королевны?.. Ах ты, амазонка Пенфезилея, воительница удалая! Так черта за рога и хватает... А не хочешь ли ты..."
Но пугался дерзновенной мысли своей, прежде чем она успевала родиться, и спешил перехватить ее и исправить другою, смиренною и лицемерною: "Счастлив ваш Бог, что на порядочного человека напали. Другой бы на моем месте..."
Но здравый смысл останавливал его: "Что же другой на твоем месте?"
"Да уж... да уж...-- веселым злорадным смехом загорался в сердце Ивана Афанасьевича беспутный бесенок, совсем уже ничего общего с порядочностью не имевший, но ответа другого не находил, кроме смутного, то волною плывущего, то стеною с яркою вывескою на ней стоящего, то пестрым клоуном хохочущего, кувыркающегося слова: "Скандал!"
"А на кой черт тебе скандал?-- допекал здравый смысл.-- Шантажиком, что ли, рассчитываешь заняться помаленьку? Так -- не тот предмет. На камне, брат, пшеницы не пожнешь и с голого человека рубашку не снимешь..."
Дела Виктории Павловны Иван Афанасьевич, как давний свидетель ее хозяйства, знал в совершенстве. Имение совершенно разорено, заложено-перезаложено, описано-переописано,-- только тем и держится Правосла, что, когда уж совсем зарез подходит, Арина Федотовна ездит на поклон к Михаилу Августовичу Зверинцеву либо князю Белосвинскому. Покучится, пошепчется -- глядь, проценты и внесены: гуляем, значит, до нового визита от судебного пристава... Положение, можно сказать, отчаянное, а ежели приглядеться, то Арина Федотовна точно нарочно делает его еще хуже. Они с Викторией Павловной так живут, словно знают, что завтра будет вечный потоп или светопреставление и ни о чем, значит, заботиться не стоит -- все равно сами покойники будем, а все -- наше ли, ваше ли, ихнее ли -- пойдет тленом и хинью. Арина невесть с каких великих афер прослыла по уезду дельчихой, а -- какая она дельчиха, если проверить резоны и по справедливости говорить? Только властительница безмерная да горлом широка, языком быстра и на злое слово зубаста. Дельчиха была бы, так Правосла не стояла бы каждую треть года в аукционных списках. Вон -- дельчиха-то настоящая, госпожа Тинькова, соседняя землевладелица: на глазах обрастает и строением, и имением -- не по дням, а по часам,-- ну просто, как грибное гнездо! А у Арины -- один разор. Продавать -- так за бесценок, а покупать -- так втридорога. На скотном дворе три коровенки от голода шатаются, а -- на барышнины именины гости шампанским -- хоть ноги мой. Оно, конечно, не своим -- дареным... гости же и привозят... да ведь черт! Шампанскому-то в городе -- бутылка -- семь с полтиной цена. Все равно что деньги. По четыре целковых бутылку в любой трактир продал, а гостям по восьми гривен крымского купил -- вот тебе и три двадцать экономии... с трех дюжин проценты за имение можно внести... Добро бы еще хоть в коня корм был! Ну, для князя там, для приезжих каких-нибудь из губернии или из столицы -- я понимаю -- оставь, пожалуй, бутылку-другую. А нас -- удивила ты шампанским... Горла суконные, глотки луженые: только оловом расплавленным не угощай, а то, какой ни подашь оцет и омег {Уксус и болиголов.}, выпьем не поперхнемся, да еще и спасибо скажем.
Да. Просвистались -- Господи, ты, Боже мой. Земля -- что распродана, что в арендах долгосрочных, клочками, так и видать, что вся враздробь, по случаю продавалась -- какой набегал покупатель к трудному времени, лишь бы раздобыться деньжонками для очередного взыскания по какому-нибудь летучему долгу. Чересполосицу такую устроили себе продажами этими удивительными, что на собственной земле не повернись: куда ни сунься, в чужое право упираешься... Остаточки недурные, пожалуй, еще есть кое-какие, уцелели чудесами. Так ведь только с того и живем, что соседи на них зарятся, каждый надеется все забрать рано или поздно на свою руку, вот по зависти друг к другу и не позволяют, чтобы хороший участок погиб, разбившись дольками. Но долго тянуть так нельзя. Вот -- не дай Бог, хватит Михаилу Августовича Зверинцева кондрашка либо князю Белосвинскому наскучат его рыцарские вздохи-то да послушает он родни, женится на принцессе какой-нибудь -- тут, значит, нам и капут. Слопают нашу Правослу не Тиньковы, так собственный наш мельник-арендатор... богат рыжий черт... Мне бы десятую деньгу из кубышки его в кармане иметь, так показал бы я Арине, как из ее остаточков настоящее имение склеить. Если бы к ним приложить руку -- настоящую, практическую, мужскую, так, пожалуй, побарахтавшись годов десяток, можно бы Правослу на путь направить и даже иметь с нее хороший доход... Но, когда вместо управителя держишь глумливую ведьму, которой, кроме наливки к обеду да парня здорового на ночь, все остальное в природе плевки да смешки, то -- понятное дело: не ты от земли сыт будешь, а земля тебя съесть должна... Так именно сейчас у нас оно и движется: мы тут ежели дареного не видим, то с хлеба на квас бьемся и лошади с голодухи не дают назему, а Виктория Павловна, как питерщица какая-нибудь, должна рыскать во всяких отхожих промыслах и от скудных своих заработков кормить в Правосле землю... А между тем, если бы она только подпустила меня к имению -- ну хоть так,-- на годик, хоть бы попробовать...
Но тут он со вздохом вспомнил, что для того даже, чтобы лишь мечту подобную себе позволить, надо переступить сперва через непреодолимый заслон Арины Федотовны. А при одной мысли о борьбе с нею Иван Афанасьевич ощущал нечто вроде озноба, быстро ползущего вдоль спинного хребта.
"Свяжись с дьяволицей, так потом -- во всю жизнь -- и съесть-выпить ничего не придется, кроме парного молока и воды из ручья... Да и за молоко-то тогда только ручайся, если собственными пальцами корову выдоил... Не то -- сам не заметишь, как уморит крысиною смертью... Кабы ей впервой... Ведьма. Вон -- мужики по округе верят, что она человека в пса оборотить может... Чудушка!"
А действительно ходил по окрестным деревням и такой слух об Арине Федотовне. Пустил же его кто-то из ее недоброжелателей после того, как пропала без вести молоденькая свояченица пурниковского попа, отца Василия, девица красивая и довольно смелого поведения, очень неприязненно относившаяся к обеим хозяйкам Правослы. А в особенности чего-то не поделила она с Ариною Федотовною, которую поносила бранью на всех перекрестках с такою энергией, что даже сама Арина Федотовна удостоивала ее злобным одобрением: "Здорова лаять -- ей бы собакой быть".