-- За то и кайся!-- отрубила Арина Федотовна.
-- Ну, я эту твою паучью логику, по которой самка уничтожает самца за то, что он ее сделал матерью, понять могу -- принять не в состоянии... Так ты уж, пожалуйста, все-таки... как-нибудь помягче...
-- В вату заверну!-- фыркнула Арина Федотовна, но, видя, что Виктория Павловна очень расстроена, прибавила: -- Не беспокойся: слова дурного не услышит... Я, душенька, и без слов могу. Он помолчал со мною -- и я с ним помолчу... Да... И больше ничего -- только помолчу вот...
И она оправдала свое обещание, потому что, призвав Ивана Афанасьевича к объяснению, привела его в смущение и трепет именно тем, что к объяснению не приступала...
А она, вполне насладившись его ужасом и молчаливым разглядыванием своим доведя его до трясучей лихорадки, наконец отверзла зияющие уста и протяжно возглаголала, как пролаяла:
-- Отличаешься, соколик... хорош!.. Глядела бы не нагляделась, да нонче неколи: от Анисьи двор надо принимать... Приходи, душечка, об эту пору завтра: я на тебя, красавчика-умника, опять полюбуюсь.
Иван Афанасьевич стоял пред нею с опущенною головою, как проворовавшаяся и ожидающая заслуженной порки собака, и, право, даже, кажется, физически ощущал, что у него растет уже хвост, который так и хочется зажать между ног и заскулить со смертной тоски жалобно-жалобно...
Возвратясь в черную баньку свою, он в самом деле свалился совсем больной и, то пылая жаром, то трясясь, хоть и под шубкою, от лютого озноба, проклинал свое приключение как некое дьявольское наваждение вместе со всеми, истекавшими из него честолюбивыми планами и мечтами...
"И бес ли понес меня на эту чепуху? Как будто я Арины не знал, Виктории Павловны не знал, себя не знаю? Ведь очевидное же это дело было, что ничего очиститься тут мне не может, потому что я человек натурою больной, духом слабый и против них упорствовать не могу... Да и мне ли судьбу свою менять? Куда? На что? Чего мне, старому дураку, надо? Какие и где чертоги могут быть для меня построены? Слава те, Господи, сыт, одет, обут, кровлю над головою имею, работою не нудят... Да, Господи же, чего мне еще? В самом деле, бес какой-то меня обошел и мутит... Не дай Бог, выгонят меня, вышвырнут -- куда я пойду?.. На какие коврижки польстился, что вздумал над собственною головою крышу ломать, покоя себя лишать и этакую страсть на себя нажил?"
Арина Федотовна, услыхав, что Иван Афанасьевич слег, пришла его проведать -- все такая же спокойная, грозная, загадочная и несловоохотливая. А Иван Афанасьевич -- едва наклонилась она над болезненным одром его, испытывая пронзительным оком, действительно ли он болен или ломает комедию, чтобы разжалобить,-- вдруг взревел, как бык, взвыл, как волк, запищал, как заяц, и стал ловить ее руки, поливая их горькими слезами и умоляя больше не пугать его и простить, потому что у него душа не на месте, желудка в животе не стало, ног не чувствительно и во всем составе смерть.