-- Фенечка, что ты тяте сказала? Ну скажи, будь умница, что сказала?
Фенечка вынимает изо рта палец, который она обсасывала в очередном порядке, обтирает его о ситцевое свое пузичко и с укоризненною самоуверенностью произносит:
-- Бонти мака бя.
-- Ну чего же тут не понять?-- изумлена старуха.-- Глухой ты, что ли? Пришла тебе доложить, что Фарафонтий больную овцу маслом намазал... сам же наказывал вчера с вечера...
-- Ах ты, Господи, смотри, пожалуй!-- заливается смехом Мирошников и, подхватив девочку на руки, начинает бросать ее, взвизгивающую, вверх, голубым пятнышком, точно бабочку, реющую под зеленою березой.-- А мне и невдомек, что у нас подобная хозяюшка завелась... Я ведь думал, кроха, что ты у меня зонтик просишь...
-- Она у нас дому рачительница!-- с гордостью подтверждает старуха.-- Все видит, ничего не упустит... от земли не видать, а уже глазок-смотрок...
Друзей у Фенечки -- полон мир. Друг-работник Фарафонтий, которого она зовет то Бонти, то Понти, но тогда он ее поправляет, что этак не надо, нехорошо, потому что Понтии бывают Пилаты, а он человек крещеный. Что за зверь Пилат и зверь ли он или какая-нибудь другая скверная штука, Фенечка не знает, но при имени Пилата ей представляется огромная пасть, ощерившаяся вместо зубов пилами, которые висят у тяти в кладовке, как запертые в темной конуре собаки. На синий отлив их приятно и жутко смотреть, когда в кладовку через отдушины льется слабое сияние светлого солнечного дня... И девочке становится жаль и совестно, что она обозвала такою отвратительно зубатою тварью милого Фарафонтия, который живет в таком прекрасном сарае, где по стенам висят такие прекрасные хомуты и шлеи, и от них идет такой очаровательный, прохладный и острый запах... Она просит прощения, уверяя, что больше никогда не будет... А Фарафонтий рассказывает ей удивительные, любопытные вещи о ее других приятелях -- пегом мерине, которого зовут Скобелев, и гнедой кобыле Неряхе, умной, со своими четырьмя ногами за двух двуногих баб, и великой мастерице отлынивать от работы, хотя, уж если захочет она везти, так против нее -- жеребцу не вытянуть... А чуть пожалел кнута, сейчас -- Неряхи будто и нет в упряжке, всю тяжесть переложит на Скобелева либо на Мальчика, а сама только делает вид, будто везет... вона какова искусница!
Бродит дитя и лепечет. Взберется на навозную кучу в углу двора -- говорит с огненно-красным, чуть не с нее ростом, петухом Гусаром, а он, всегда стоя к ней боком, бессмысленно и гордо поглядывает на девочку желтым ярко-стеклянным колесиком глазка своего, точно хочет, дурак, уверить ее, что он "все это уже давно знает"... И вдруг в самом интересном месте захлопает крыльями, заорет, загорланит, и бегут к нему со всех сторон рассыпавшиеся по двору за кормом суетливые, глупые куры.
"Куд ах-тах-тах! Куцах-тах-тах!.."
А Гусар им смеется в ответ: