"Да что вы, глупые, разве я вас звал? Я так, на хорошую погоду..."
Говорит Феня с пегим Скобелевым, который медленно поворачивает к ней от яслей, жуя и чмокая овес, кроткую морду с отвислою губою и светит на нее глазами, налитыми коричневою влагою, странно отражающею в себе четырехугольник распахнутых в конюшню дверей, синий-пресиний от веселого дня, который так и прет с яркого неба на зеленую землю, чтобы поиграть с Фенею и сделать еще синее ее голубые глаза -- из незабудочек в василечки... А однажды Виктория Павловна Бурмыслова, придя навестить Мирошниковых, застала, как Фарафонтий стыдил Фенечку, а она -- только головка из соломы торчит, забилась в собачью конуру и прячется.
-- Ну уж это, как хочешь, девица, не порядок... это, как хочешь, я должен тятеньке доложить...
И, увидав входящую в калитку барышню, обратился к ней с лицом, и сердитым, и хохочущим:
-- Помилуйте, барышня, озорница-то наша Полкашку за ухо укусила!..
А девочка, барахтаясь в конуре в обнимку с грозным Полканом, которого все воры на сорок верст кругом знали и боялись хуже черта за неподкупно свирепый нрав его, звенела его цепью, смеялась -- волосенки все в соломе -- и кричала:
-- Он сам меня первый... Он сам первый...
-- Совсем бесстрашная растет... Никакого на нее пугала нет...-- восхищались Фенею в доме.
Уйдет через огороды, спустится в овраг, раздирает сухие выползины сменивших свою шкуру ужей... Лежат они, медноголовые, узорно-мраморные пресмыкающиеся, вокруг нее, словно вытянутые палки. Другие ребята при одном взгляде на них воем воют и криком кричат, а ей хоть бы что... Навьет на руку да и носит: браслет! Один раз искали-искали ее -- пропала!.. Где-где?.. Старика Мирошникова, хорошо еще, дома не было, а старуха мало что сердцем не лопнула с перепуга: то ли девочка в Осну свалилась, то ли ее цыганы увели... А она, оказывается, через овраг на кладбище удрала -- смотреть, как хоронили Андрея-плотника... Всю службу отстояла, покуда покойника в землю опустили и насыпали над ним глиняный бугор... И тем же вечером Феня торжественно закопала в ямку на огороде дорогую куклу, которую ей подарила Виктория Павловна в последний свой приезд... И ходила вокруг ямки, и что-то бормотала, и будто пела и кланялась... А на самой -- мамкин платок длинный, с хвостами бахромы, тянется по грядкам. И на головке -- по самые плечи -- Фарафонтьев облезлый треушок, будто батюшкина скуфья... Пот с нее так и льет в три ручья... А она-то попит, она-то попит!..
Восхищения принцессочка, как звал Феню Иван Афанасьевич, вызывала много, но были глаза, которые приглядывались к ней с хмурою опаскою -- и по той же самой причине, что порождала самодовольные восторги Ивана Афанасьевича: что дальше, то больше обозначалось сходство девочки одновременно и с отцом -- глазами и носом, и с матерью -- гордым, изящным ртом, статуйною смелостью лба, тонким благородным завитком уха... Сходства еще не замечали чужие люди, далекие от подозрений об истинном происхождении Фени, но те трое, кто знал, уже смущались им, потому что находили его уже поразительным, ужасающим, и только удивлялись, какое это счастье еще, что покуда как-то никто не обращает внимания...