-- Так вот я и хотела тебя предупредить,-- сказала она, пересыпая с белой руки на белую руку золотисто струящийся овес.-- Ты там... когда ездил в губернию дом продавать... оценщик! Барышня в нервах была и много лишнего наговорила... Ну так вот, если ты от нее слышал что-нибудь этакое... ненужное... так ты запомни -- ничего этого, что барышня тебе говорила, не было и нет... Понял?
-- Помилуйте!-- даже обиделся Иван Афанасьевич, думая о серебряных карасях.-- Что же тут не понять? Не мудрость какая... Напрасно даже упоминаете: имею достаточно собственного соображения...
Арина Федотовна посмотрела на него с некоторым изумлением к благоразумию, превзошедшему ее ожидания, и упористо повторила:
-- Да ты так это хорошо запомни, что, если даже она сама снова заговорит с тобою о том же, так ты ей должен сказать: это вам, Виктория Павловна, во сне приснилось, я знать ничего не знаю и ведать не ведаю... Понимаешь?
-- Так точно, Арина Федотовна: именно -- знать ничего не знаю и ведать не ведаю. Великолепно. Именно это настоящее, что должен сказать.
-- Чтобы вычеркнуто было -- и конец.
-- Конец,-- как эхо, откликнулся веселым согласием Иван Афанасьевич, зажмуря глаза свои, пред которыми сверкала воображаемая серебряная чешуя.
Арина Федотовна отпустила его, конечно, не преминув на всякий случай прибавить:
-- А иначе на меня не пеняй.
Но даже это зловещее напоминание не вывело Ивана Афанасьевича из вешней безмятежности духа. Он шагал со своими удочками к своим карасям, и, коща мысль его от предстоящего удовольствия следить на блестящей черни пруда, под ольхами, качающиеся в пробке перья поплавка отрывалась к только что выдержанному разговору, его охватывало смутное недоумение, готовое, право, уже не по Аринину приказу, а по собственному сомнению думать: а и впрямь не было ли все тогда во сне?