-- Что ты плачешься, казанская ты сирота?-- обрывала ее Виктория Павловна.-- Ведь только так -- по традиции, а в существе-то тебе нисколько не жаль, и ты даже довольна...
Госпожа Лабеус с возмущением округляла и без того круглые, звериные глаза свои, протестуя:
-- Помилуй, душечка, чем тут быть довольною? Он у меня шесть тысяч упер...
Но Виктория Павловна стояла на своем:
-- Фальшивишь. Довольна. Не упри он, как ты выражаешься, у тебя шесть тысяч, ты бы в недоумении пребывала, по какому случаю ты еще не ограблена. А теперь все в порядке: шесть тысяч "уперто", твое провиденциальное назначение исполнено -- и ты спокойна...
-- Конечно,-- оправдательно возражала госпожа Лабеус,-- мне все-таки приятно, что он хотя и подлец, но по крайней мере скоро себя обнаружил... мог, пользуясь моею к нему слабостью, снять с меня много больше.
Но Виктория Павловна и в том ей не уступала:
-- Нет-нет, миленькая моя, не виляй, пожалуйста,-- совсем не потому... А просто это у тебя -- мазохизм особого вида... капиталистический, что ли?
-- Выдумаешь!
-- Да, да. Поверь. Любишь чувствовать себя жертвою, поруганною в своем доверии к человеку... Только ты все это по мелочам, вроде того, как наши актриски от несчастной любви нашатырем травятся: чтобы на границе смерти потанцевать, а взаправду умереть -- ни-ни!.. А вот однажды какой-нибудь Лоэнгрин тебя на все состояние обработает -- что ты тогда запоешь?