-- Повешусь!
-- Очень может быть, но сперва, я уверена: момент преострого наслаждения испытаешь... Вот уж, мол, коща наконец на подлеца-то нарвалась! Вот это подлец так подлец! Квинтэссенция! Из подлецов подлец! Раньше бывали -- что! Искала -- только время теряла! Мне бы сразу на подобного налететь...
Но тут госпожа Лабеус набрасывалась зажимать ей рот, визжа режущим уши хохотом, пламенея африканским лицом, сверкая одичалыми звериными глазами, звеня бесчисленными браслетами и всякими драгоценными цацками, которыми всегда была увешана.
-- Витька, безумная! Не смей читать в моей душе... откуда ты знаешь? Какой домовой тебе говорит?
Виктория Павловна спокойно отстраняла ее тревожные, всегда в движении, слегка трясущиеся руки своею властною твердою рукою и со вздохом говорила, сдвигая морщинку на лбу, гордом и ясном, как слоновая кость:
-- В самой доля этого есть... Сердце сердцу весть подает... Родственность натур, моя милая!
Деньги женщины влекут за собою свиту, еще большую и усердную, чем доступная красота. Поэтому, сколько госпожа Лабеус ни хотела скрыться от мира в захолустной усадьбе приятельницы своей,-- напрасно. Тотчас же начали являться из Одессы, Киева, Ростова-на-Дону и других южных центров, где гремела фамилия Лабеус, Лоэнгрины и Парсифали разнообразнейших званий и профессий. Необычайно переполненные чувством собственного достоинства и в той же мере рослые актеры, с величественною осанкою и синими щеками, с наигранною "интеллигентностью" взгляда, с полнозвучным рокотом тихого, внушительного разговора на "глубокие" темы, с цитатами из ролей и с такою совершенною пристойностью в изысканнейших сюртуках и учтивых манерах, что, право, было уж и непристойно. Журналисты с растерянными близорукими глазами под непротертыми пенсне и напряженно хмурым выражением интеллигентно-бородатых лиц, так что и не разобрать сразу: то ли это гражданская скорбь, то ли мучительное ожидание "со вчерашнего", скоро ли подадут водку. Приехал знаменитый художник-портретист из Петербурга, умевший уверить уже нескольких богатых дур, что он помнит свое существование бесплотным духом на какой-то звезде и неземную любовь свою в том удивительном состоянии к планетной женщине Аматузии. И вы, мол, мне мою Аматузию чем-то напоминаете... А потому я очень желал бы написать ваш портрет... за который -- подразумевалось -- вы заплатите мне не менее пяти тысяч рублей: вам, при вашем капитале, пустячки, а мне удовольствие. Приехал поэт-декадент из Москвы. Приехали два офицера, до смешного похожие друг на друга, хотя были вовсе не родня и даже из совсем разных частей и губерний,-- один со взглядом меланхолическим, другой со взглядом победоносным. Приехали два адвоката -- один со стихами Верлена и Бальмонта, другой с остротами, вычитанными у Дорошевича. Вся эта саранча промелькнула в Правосле в продолжение лета, оседая на короткие сроки, покуда находила или чаяла найти некоторый корм. В каждого из пришельцев госпожа Лабеус с неделю была влюблена, с каждым мечтала в течение двух-трех дней связать свою жизнь навсегда, трижды -- в июне, июле и августе -- собиралась разводиться с мужем, а в августе даже и написала ему, что не может более носить брачные узы и требует свободы, так как безумно любит офицера с победоносным взглядом. Муж отвечал телеграммою: "Всякая роза имеет шипы, а маленькие неприятности не должны мешать большому удовольствию".
Из этого скептического афоризма офицер с победоносным взглядом справедливо умозаключил, что госпоже Лабеус его супругою не бывать, и благоразумно удалился, взяв на прощание у кратковременной невесты своей тысячу рублей взаймы. А Евгения Александровна имела удовольствие переписать еще одного адоратора из графы Лоэнгринов в графу подлецов -- и на этот раз даже без традиционного после-дования скандалом с отчаяния... Не та была атмосфера в Правосле, хотя и странная атмосфера, и в это лето странность ее была особенно ощутима. Тем более -- для нового, свежего человека, как Дина Чернь-Озерова...
С великим любопытством приглядывалась она к четырем женщинам, которыми теперь определялся быт и двигалась жизнь Правослы, и все они -- мать ее Анимаида Васильевна, ключница Арина Федотовна, госпожа Лабеус и сама Виктория Павловна -- казались ей странно похожими между собою, несмотря на разницу лет, положения, образования, характеров, темпераментов. Словно все они были запечатлены каким-то тайным общим знаком, который выделяет их из толпы в обособленное сообщество и позволяет им "масонски" узнавать друг дружку и прочих им подобных среди тысяч женских лиц по какому-то неуловимому "необщему выражению"... Она не удержалась, чтобы не высказать этого своего наблюдения матери после первого же визита в Пра-вослу. Но Анимаида Васильевна, выслушав ее с некоторым недоумением, только пожала плечами и возразила, что она никакого сходства не замечает и была бы очень огорчена, если бы оно имелось, например, между нею и госпожею Ла-беус, так как последняя в высшей степени вульгарная дурнушка, совершенно не воспитана и обладает прескверными манерами.
-- Ты не хочешь меня понять,-- с нетерпеливым неудовольствием возразила Дина,-- я не о физическом и внешнем сходстве говорю, а о внутреннем, психическом... что-то такое есть... склад ума и души у вас общий... У Арины Федотовны совсем никаких манер нет, она не дама, а баба, а между тем этим сходством -- вы похожи... может быть, из всех -- ты и она -- больше всех...