Анимаида Васильевна чуть улыбнулась хрустальными глазами.
-- Даже с Ариною Федотовною, о которой говорят в околотке, что она отравила своего мужа, высекла чужого управляющего и превратила какую-то попадью или поповну в собаку? Merci, ma fille, vous êtes trop aimable... {Спасибо, девочка, ты слишком любезна... (фр.).}
-- Ты шутишь...
-- A ты фантазируешь...
Дина умолкла, но осталась при своем убеждении.
И, одиноко размышляя, расценивала по новой мерке подмеченного сходства дам и девиц своего недавнего московского знакомства.
"Вот -- в себе сходства нисколько не чувствую, а в сестре Зине, хотя она еще полуребенок, оно уже обозначилось почти с такою же резкостью, как в самой нашей маме,-- думала она с тою сразу стыдливостью и гордостью, которые давало ей новое, так поздно к ней пришедшее слово "мама".-- Почему -- вот -- вспоминая приятельниц мамы, я княгиню Анастасию Романовну Латвину {См. "Девятидесятники", "Закат старого века" и "Дрогнувшую ночь".} могу вообразить в Правосле вполне на своем месте и как у себя дома? А кроткую Алевтину Андреевну Бараносову {См. "Девятидесятники", "Закат старого века" и "Дрогнувшую ночь".} с ее застенчивою ласковостью и отзывчивыми наивными глазами, которую я так люблю и она так безгранично добра ко мне, я -- ну просто не желала бы сюда? Мне было бы здесь больно за нее, как за человека, попавшего не в свое общество и ежеминутно рискующего очутиться в неловком положении быть если не явно оскорбленным, то тайно осмеянным... Здесь ведь над ними смеются, и больше всего -- над такими женщинами, как она: мягкими, немножко восторженными, уступчиво примиряющимися и почему-то -- не то чтобы несчастными, а... несчастливыми... А между тем Алевтина Андреевна такая же свободомыслящая, как мама и Виктория Павловна, она любимая мамина подруга, и если взвешивать общественное положение, то даже и здесь небольшая разница: с супругом своим она разъехалась и живет одинокою безмужницею, как все они... Нет, это не оттого... А тетя Аня, которой открытый роман с Костею Ратомским был три года притчею во языцех всей Москвы? {См. "Девятидесятники" и последующие романы.} По здешним понятиям, она -- в этом случае -- героиня, настоящая женщина, как быть должна. И, однако, опять-таки я ее здесь себе просто не представляю и думаю, что если бы случай какой-нибудь забросил ее сюда, она была бы тоже несчастна и страдала бы среди этих женщин, как рыба на песке, как птица без воздуха, а они относились бы к ней предубежденно, как к чужой или, может быть, даже как к человеку из враждебного лагеря... Ведь мама и тетя Аня друзья тоже только потому, что сестры, а в существе -- что между ними общего? Мама про себя считает тетю Аню слабою, игрушкою маленьких страстей, тряпичным характером, дамочкою-безделушкою, рожденною для упражнения в чувствах, куколкою для любования и баловства господ мужчин. Говоря по чистой правде, она просто-таки презирает немножко эту нашу очаровательно-женственную и хрупкую тетю Аню с ее красивыми чувствами, пылкими страстями и бесконечными болезнями, которых даже и в энциклопедии медицины не найдешь... А тетя Аня в глубине души маму побаивается. Определяет ее холодною и жестокою эгоисткою. И -- хотя не смеет попрекать ее как грешницу, потому что сама грешна слишком открыто, но, собственно-то говоря, тетя в маме именно грешницу не любит: убежденную, не раскаявшуюся, спокойную,-- в то время как она, тетя Аня, что ни согрешит, то грех свой оплакивает и слезами, и жалкими словами, а то и на одр болезни сляжет от угрызения совести и боязни самой себя... А когда-нибудь -- надеется -- и вовсе отринет от себя всякое искушение: побежденный грех из жизни уйдет и останется одно торжество покаяния -- блаженство очищенной совести и предвкушение небесных наград... Ведь она религиозна и во все это верит. Серьезно. Так что даже как-то конфузно становится, бывало, если пошутишь при ней на этот счет...
Нет: сходство их определяется вовсе не признаком свободной грешности... Евлалия Брагина {См. "Восьмидесятники" и последующие романы.} -- самая строгая и целомудренная женщина, которую я знаю и могу вообразить,-- она и с мамою хороша, хотя мама не любит социалисток; и с Викторией Павловною дружески переписывается, хотя Виктория Павловна совсем не политический человек и откровенно признается, что три раза пробовала прочитать первый том Марксова "Капитала", но засыпала уже на первых страницах введения... Однако, если бы я однажды поутру увидала Евлалию Брагину в Правосле за чайным столом, я не думаю, чтобы она произвела впечатление карты из другой колоды и уж очень не к масти... А вот уж если брать наших революционерок, Ольга Волчкова {См. "Девятидесятники", т. II, и посл<едующие> романы.} ужасно испортила бы пейзаж... Так вот и делятся, точно агнцы и козлища, одни -- направо, другие -- налево, свои и чужие... Нет, право, есть какое-то... je ne sais quoi {Я не могу уловить, что именно (фр.).}, но -- в нем-то и есть вся суть, потому что оно-то и категоризует, и определяет..."
Виктория Павловна, в которую Дина не замедлила влюбиться с тою идеализирующею и идеалистическою восторженностью, как только совсем молоденькие девушки умеют влюбляться в старших и уже успевших вкусить житейского опыта подруг, поняла ее лучше, чем мать. Выслушав со вниманием, она сказала:
-- Это нас бунт в один цвет красит. Бунтовщицы мы.