-- Ах, право, уж и не знаю... Человек-то уж очень хороший... А с другой стороны...
-- Воли девичьей жаль,-- положительно договорила за нее Виктория Павловна.-- Все в обычном порядке. Любите!.. Ах, Дина моя прелестная, какая же вы хорошенькая будете в подвенечном уборе!.. И она еще осмеливается спрашивать, кто она -- Ева или Лилит!.. Оставьте! Вам -- жить, цвести да радоваться, а Лилит... ну ее! Бестолковое оно и мрачное привидение, эта наша Лилит!
И -- дружески притянув девушку за обе руки -- крепко ее поцеловала.
-- Тогда,-- слегка отстранилась та,-- зачем вам ее держаться? Что лестного в том, чтобы чувствовать себя привидением, как вы себя назвали?
-- Да вот то-то, что это надо разобрать,-- с некоторою резкостью возразила Виктория Павловна, выпуская ее руки.-- Надо решить еще: я ли держусь Лилит, Лилит ли меня держит...
На лицо ее легла тень, глаза под упавшими на них ресницами омрачились, брови затрепетали и сдвинулись.
-- Знаю одно,-- продолжала она,-- что всякий раз, когда случай приводит меня на Евину дорожку, Лилит является мне с таким глумливым лицом, с таким бешеным хохотом во всем существе своем, что я -- мгновенно -- чувствую себя сварившеюся в стыде за себя, как живой рак в кипятке, краснею, как этот грациозный зверь, и -- ау!-- прощайте вы, Евины перспективы! "Свободной я родилась, свободной и умру!" -- запела она из "Кармен" настолько громко, что госпожа Лабеус, тем временем писавшая какие-то письма в своей комнате во втором этаже дома, с любопытством высунула в окно африканскую свою голову и, вращая по саду круглыми глазами, крикнула пронзительно и хрипло:
-- Витька, где ты там оперу разводишь? С кем?
-- Ау! Иди к нам...-- звонко откликнулась Виктория Павловна.-- Мы здесь с Диночкою философствуем... напоследок,-- уже тихо, для Дины одной, произнесла она, щуря на Дину проницательные яркие глаза свои, полные печальным лукавством.
-- Почему -- напоследок?-- удивилась Дина со строгим любопытством во внимательном лице.