-- А это потому, что я приехала незадолго до того, как вы уехали. Ну а затем, когда я убедилась, что работы мне не дадут и революция отложена в долгий ящик, то сейчас же сказала колонии "прости"... Знаете, что же вариться в собственном-то соку? Разве затем ехала? Все время и вся энергия уйдут на жалость к ближнему, теоретические споры о дальнем и колониальные интересы... Этак не стоило и покидать родного моего Рюрикова, потому что предметов для жалости, теоретических споров и кружкового обсуждения там не меньше... Сбежала... Нарочно даже переселилась на правый берег, нашла пансион в очень буржуазной семейке, в которую меня еле-еле допустили за то, что я русская... Сами, поди, знаете, как обожают нас союзники-то наши, когда мы в Париже не для того, чтобы s'amuser {Развлекаться (фр.). } и деньги швырять, а учимся или работаем... Из русских только двух приятельниц имела -- еврейки... ух, рабочие же! Эти по три года на месте не топчутся... По сторонам не глядят и даже родственную сантиментальность спрятали в карман... Это, мол, потом, когда выучимся и завоюем себе место в жизни... А покуда потерпите, друга любезные: что и жалеть, коли нечем помочь?.. Железные воли... И не скажу вам даже, чтобы очень способные были, а своего добьются... завоюют жизнь! Куца легче и скорее, чем я!..
-- Так вы рюриковская?-- спросил я с интересом, так как часто бывал в этом городе во дни оны и знавал там кое-кого. И я назвал ей несколько фамилий.
Но -- оказалось, что одних она не слыхала вовсе, и, должно быть, выселились эти семьи из Рюрикова, нет их, о других слыхала тоже как о выбывших, третьи ей известны, но она с ними незнакома, и лишь о двоих или троих она могла мне сообщить кое-что, так как училась в гимназии с их дочерями... Гимназию кончила семнадцати лет, сейчас же компрометировалась в политике и -- благополучно выпутавшись из-под одного ареста -- не стала дожидаться следующего: уехала за границу... Теперь ее разыскивают... Пусть!
-- А и рано же выпорхнули вы самостоятельным птенчиком на свет!-- сказал я.-- Родители-то, видно, были не суровы?
Девица Пшенка сделала гордое лицо со вздрагивающими ноздрями и с достоинством возразила:
-- Я, знаете, не из тех, кого можно держать на цепочке... Да и мама у меня не такая... Сама человек строптивого духа и понимает его во мне... Да что же ее вам рекомендовать с этой стороны? Вы знаете ее -- быть может -- даже лучше, чем я...
Последние слова она произнесла с лукавою, шаловливою улыбкою, бросая мне вскользь выразительный, напоминающий взгляд, которым вдруг опять сделалась необыкновенно похожа на ту, давно знакомую, забытую, которую я смутно помнил и никак не мог теперь хорошо вспомнить. И продолжала:
-- Я уж и то удивляюсь, что вот вы сколько знакомых из Рюрикова назвали, а о маме не спрашиваете...
-- Виноват,-- сказал я.-- С того самого момента, как я с вами встретился, мне все время кажется, что вы напоминаете мне кого-то... Необыкновенно близко напоминаете... Но -- кого,-- хоть убейте, не могу сообразить... Быть может, это именно с вашею мамою я был знаком когда-нибудь в Рюрикове... Однако, сколько мне помнится, я никогда не знал ни одной дамы, носящей вашу фамилию.
-- Да это и не удивительно, что вы не знаете маму под ее новой фамилией... Ведь мама вышла замуж сравнительно недавно... Вы знали ее гораздо раньше... Урожденная ее фамилия вам очень хорошо известна... Моя мама -- Виктория Павловна Бурмыслова,-- сказала она не то с гордостью, не то со смущением, окидывая меня взглядом и стыдливым, и пытливым, и как бы вызывающим.