-- И не надо... пусть! И проживу одна, без них... И не нуждаюсь ни в чьем прощении...
-- Верю... Ты думаешь: не верю?.. Нет, знаю: гордая ты, норовистая... Да ведь штука-то не только в том, что не простят, а в том, как оно скажется... Не на тебе! Не на тебе! Подожди, не вспыхивай горячкой!.. Я прямо тебе скажу: многие будут беды. Человек я немолодой, опытный -- верь. Что с князем будет? Как Зверинцев перенесет? На что Келепова с Телеповым -- и тех жалко, потому что последнее у них в душонках чистое место -- что они тебя уважают. Провалится оно -- аминь, не стало и души, одна помойная яма осталась... Вот ты это и рассуди. Сад у нас густой, да неплодный, так не пришлось бы вместо фруктов висельников с сучьев снимать...
Она пристановилась, прислушалась, и так как Виктория Павловна, потупленная, ничего не отвечала, то продолжала напористо, быстро, внушительно:
-- Кому польза? Кому радость? Себя отдать в насмешку людям, чтобы ворота дегтем мазали и парни по дорогам свистали и пели о тебе скверные песни? Фене -- тоже на всю жизнь только издевательство, будто на смех: вот, мол, чрез какое смешение естества ты, душенька, на свет произошла... за деньги надо показывать! Во сто годов один раз на всю империю подобная редкость бывает!.. Мирошниковых ты -- это уж не сомневайся -- зарежешь: не выдержать этого удара старикам... Сама-то, я знаю, понимает Афанасьевича хуже, чем избяного таракана... Всем добрым друзьям, которые на тебя Богу молятся,-- плевок в глаза от иконы... Афанасьевич... Ну, о нем, скоте красноносом, я и говорить-то -- языка марать -- не хочу... Чем ему хуже, тем, по-моему, нам лучше... То есть -- вот уж ни на одну секунду рука не дрогнула бы, чтобы этот срам твой в сырую землю положить... Ну не буду, не буду, знаю, что не любишь, не нагоняй морщин на лоб, а то, не ровен час, останутся, рано стареть начнешь... А я бы хотела, чтобы ты век была молода -- вот такая, как теперь... Царица! Марья Моревна, кипрская королевна!.. Береги молодость, Виктория, ой, береги! Что молодость, что свобода -- одно. Ой, береги и молодость свою, и свободу...
-- А, полно, нянька, оставь! Уж какая свобода, когда вся -- у собственного своего обмана в цепях...
-- Твой обман -- твоя в нем и воля,-- равнодушно возразила Арина Федотовна.-- Лишь бы людям воли над собою не дать, а на собственной цепи сидеть -- все равно что не скованной быть. Хочу -- ношу веригу, хочу -- сбросила. Дело житейское -- море житейское. А ты у меня белая лебедь, так и плыви, знай, по морю-то лебедью.
-- И то плыву, нянька...-- горько вздохнула Виктория Павловна -- Давно, а плыву... Плыву, плыву... а где моя пристань? Конца не вижу. Берег мне дай.
-- А ты не бойся: волна свой берег знает, мимо не пронесет. От судьбы не уйдешь, куда надо, приплывешь.
-- Вот завидела бережок крохотный, хочу пристать, ты уже ухватилась, не пускаешь, тянешь в сторону...
-- И тяну, и буду тянуть,-- оживленно подтвердила Арина Федотовна, быстро закивав скифскою своею головою.-- Потому что, ладья ты моя великолепная, это не бережок ты завидела, а мель подводная камешек высунула и манит тебя, чтобы ты на нее наплыла и разбилась... Еще кабы ты мелко плавала, так, может быть, и проскользнула бы, только слегка зацепившись и поцарапав донышко. А ведь ты у меня всегда в жизни, что ни начнешь, всегда норовишь плыть самою глубокою водою... Уж худа ли я, хороша ли, а люблю я тебя, вскормленную лебедь мою, и, покуда жива, не позволю я тебе разбить свою белую грудь о мель обманную... вот не позволю и не позволю!