-- Нельзя женщине трогать этого куста. Мужчине можно. Мужчине он дает силу и крепость, а женщину посвящает пустыне. Теперь у вас, барышня, не будет мужа. Возьмет вас Красная Степь. Возьмет старый бог.
-- Не будет мужа? Великое горе... Их у меня столько было. Надоели. А потом, Лизимах, не отдадут меня поклонники твоему старому богу. Толстый Везель... Все-таки он главнокомандующий... Маркиз Эльфинстон, наконец, сам принц. На них, пожалуй, твой идол сломает зубы, хохочет Эсмеральда.
Но еще суровее делается черное лицо нашего проводника:
-- Не смейтесь, барышня. Пустыня не любит, когда в ней смеются. Лучше перед сном помолитесь своему Ангелу, чтобы завтра не погнались за вами те, кому вы легкомысленно отдали свою душу и тело.
-- Это кто же такие, Лизимах?
-- Старый бог... Пустыня... Красная Степь...
Постепенно караван наш засыпает. Только Эсмеральда и я не спим.
Кругом темно и тихо. Черная и душная, медленно стекает ночь с принизившегося неба. Ярким пятном блещет костер, но уже в двух шагах от него бархатной стеной вздымается знойная потьма. Страшные вздохи и шелесты исходят из неё. Роятся в ней сонмы давно забытых теней и странных снов, причудливых и опасных. Не тех-ли, которыми грезят каменные головы древних истуканов, много ведающих идолов с бесстыдною улыбкой?
Эсмеральда молчалива. Жуть душной ночи властна и над нею. Она капризно морщит брови: ей тяжка покорность темной воле ночной пустыни. Со злостью рвет пахучую магдалиновую траву и, пожевав горьковатые и жесткие стебли, бросает их в догорающий костер. Взвивается острый язык золотистого пламени на миг вырывая из тьмы почти черные кусты шиповника, и словно изгрызенные чудовищными зубами, скаты оврага. В глазах Эсмеральды тогда тоже вспыхивают золотистые огоньки, и лицо её делается задорным и хитрым, словно она придумывает новую шалость.
-- Интересно, какие у меня будут дети от неизбежного, по словам Лизимаха, союза с идолом? -- внезапно спрашивает она.