От этих слов мне делается не по себе: они кажутся безмерной дерзостью. Странная жалость к Эсмеральде переполняет меня: чудится мне, что её вызова не забудут, припомнят и жестоко за него отомстят.
-- Эсмеральда, говорю я, -- в Красной Степи не смешно многое, очень смешное у нас, в городе. Поэтому не смейся над моим советом говорить с уважением об истукане. Я не уверен, что он -- не истинный бог и хозяин этой проклятой земли.
Смутная тревога мгновенно проскальзывает в глазах Эсмеральды.
-- Ты, пожалуй, прав, задумчиво отвечает она, но сейчас же опять загорается синева её очей безмерной веселостью дерзкого вызова.
И, подняв голову туда, где над провалом смутно высится громада древнего истукана, она кричит звонким голосом, каким однажды, когда в "Тиволи" враждебная клака не давала ей петь, бросила в публику: --Негодяи!
-- Эй, старый хрыч, берешь ты меня в любовницы?
И тут свершилось страшное. Глубоком вздохом ответила степь на крик женщины. Где-то, в поддонной глубине этой земли смерти и запустения что-то грозно зарокотало, как большой встревоженный зверь. И столько темного ужаса таилось в рокоте, что я, вскочив и выхватив револьвер, без цели и без смысла стал стрелять в ночную мглу. А рядом со мною, дико визжа и крича неясные ругательства, также бесцельно стреляла. Эсмеральда.
IV
Круглой медной бляхой, в дымке желтого пара, выкатывалось солнце над красным блюдом пустыни.
Лизимах тревожно всматривался вдаль, качал головой и усиленно гнал лошадей.