О, возраст невинности и первых побед"!
-- Мы, женщины, -- взрослые уже в тех летах, когда вы еще в Америку к индейцам бегаете.
-- А-а-а. Мы, женщины... Значит, вы почитаете себя женщиной, а не девочкой? -- радуется Тилька.
-- Конечно, по сравнение с вами.
-- В таком случае, -- впадает в исступление Тилька, позвольте сделать вам любовную декларацию, потому что я люблю всех женщин! Живу и люблю! Всех! всех!
-- Ишь, какой прыткий! хохочет Леля. -- И Машу Григорьевну?
-- Милостивая государыня! гордо выпрямляется Тилька. -- Прошу не задавать мне подобных позорящих мою честь вопросов. Маша Григорьевна -- не женщина, но гриб, гнилая масленка, древесное чудище. Сегодня, когда она в малахае и парусиновых туфлях взгромоздилась на своего белого мустанга, даже эта тварь бессловесная не выдержала и тихо прошептала: -- Почто наказуеши, о Господи?
-- Слов метановых не слыхала, смеётся Леля, но с ними вполне согласна. Бедная Маша на коне -- зрелище, действительно, грустное!
-- Посему не будем говорить о нем, ибо в Писании сказано, что христианину о подобных мерзостях не следует даже думать. Лучше оставим разные гадости и отдадим наши души высокому и прекрасному, говорит Тилька, и вдруг его сильные, крепкие руки быстро обнимают Лелин стан. Прямо в её очи заглядывают карие веселые глаза, и пухлые, почти детские, безусые губы тянутся к её устам.
-- Пустите! Пожалуйста без дерзостей! -- вырывается Леля из объятий мальчика. Тиля отпускает ее, и она, растрепанная, красная, сердитая недовольно говорит ему: