-- Что за безобразие? Бить вас надо! Бить и обивки вколачивать! Окаянный какой!
-- Ну, милая, хорошая, сиреневая, -- тянется к ней Тилька. -- Не надо на меня гневаться. Я ведь хороший, симпатичный, и так люблю тебя.
-- Это что еще за глупости? негодует Леля. -- Как вы смете говорить мне "ты"?
-- Но я же люблю тебя... Ужасно люблю... Не злись... Не злись, радость моя ненаглядная.
Мутно-прозрачная теплота наплывает на Лелю. Приятно кружится голова. Близко перед её лицом блестят большие смеющиеся глаза Тили. И безвольные Лелины руки уже не отталкивают мальчика. В сладостном изнеможении она полузакрывает глаза, и внезапно её губы чувствуют долгий, крепкий, горячий поцелуй.
Безудержным восторгом полнится все существо девушки. Она хочет бежать, сама не зная, куда, но крепкие руки Тили ловят ее. И новые, новые поцелуи сыплются на румяно-загорелые щеки, на теплые уста, на полузакрытые очи.
И кажется Леле, что весь мир залит, захлестнут солнечной пылью: тело девушки, как-будто расплывается в закатном блеске, и она не чувствует ничего, кроме зелено-золотой дымки уходящего солнца и этих жарких поцелуев влюбленного мальчишки...
III
После прогулки вся компания, даже папа с мамой, отправилась в городской сад ужинать.
Леля не пошла: ей не хочется ни смотреть на разряженную толпу, шаркающую по гравию аллей, ни слушать визг румынского оркестра.