Первая половина 19-го столѣтія была весьма интереснымъ временемъ для Германіи, Наполеоновскія войны разбудили въ нѣмцахъ чувство необыкновеннаго патріотизма Для того, чтобы сохранить свои государственныя формы, нѣмцы принесли огромныя жертвы, сотни тысячъ людей легли на поляхъ сраженій, въ надеждѣ, что ихъ смертью будетъ завоевано благополучіе оставшихся въ живыхъ. Но когда внѣшній врагъ былъ побѣжденъ и побѣдителямъ оставалось только пользоваться плодами своихъ побѣдъ тогда оказалось, что та мать-отчизна, за которую умирали отважные бойцы, не мать, а мачеха, что тѣ формы государственнаго строя, за которыя было пролито столько крови, не оправдываютъ возлагавшихся на нихъ надеждъ и что та, свобода, которая грезилась борцамъ, какъ награда за ихъ жертвы и усилія, оказалась не свободой, а новымъ рабствомъ.
Такое разочарованіе въ лучшихъ надеждахъ не могло не найти отраженія и въ литературѣ и въ философіи. У однихъ оно вызвало безпощадныя насмѣшки и проклятія по адресу правительствъ, обманувшихъ ожиданія народа, у другихъ -- полное отрицаніе не только государственнаго строя, права человѣчности, но и какихъ-либо обязанностей, связывающихъ личность человѣка. Къ этимъ послѣднимъ принадлежалъ и Штирнеръ.
Человѣческая личность, по мнѣнію Штирнера, сама въ себѣ заключаетъ свою цѣль. "Человѣкъ ни къ чему не призванъ и у него нѣтъ никакой задачи, какъ нѣтъ призванія у растенія или животнаго"... "Если есть хоть одна истина, которой человѣкъ долженъ посвятить свою жизнь, свои силы, потому что онъ человѣкъ, то значитъ онъ под26
чиненъ этой истинѣ, подчиненъ правилу, господству, закону и т. д., значитъ онъ слуга" Покуда ты вѣришь въ истину, ты не вѣришь въ самого себя, ты -- слуга, религіозный человѣкъ. Одинъ ты -- истина, или, вѣрнѣе, ты больше истины, которая ничто передъ тобой".
Такимъ образомъ, по мнѣнію Штирнера, высшимъ закономъ, руководящимъ дѣятельностью человѣка, является его личное благо, а личное благо заключается въ наслажденіи жизнью. Штирнеръ не признаетъ никакихъ обязанностей. Онъ ничего не дѣлаетъ ради Бога, или ради человѣка, а только ради самого себя. "Ты для меня, восклицаетъ Штирнеръ, не что иное, какъ моя пища, точно также и ты поѣдаешь и используешь меня. У насъ другъ къ другу есть лишь одно отношеніе -- отношеніе годности, полезности, пользы"-... "И я также люблю людей, не только отдѣльныхъ личностей, а всѣхъ вообще людей. Но моя любовь къ людямъ сознательно эгоистична, я люблю ихъ потому, что любовь дѣлаетъ меня счастливымъ. Я люблю потому, что любовь для меня естественна, потому что мнѣ такъ нравится. Я не знаю никакой заповѣди любви."
Ставя выше всего человѣческую личность, стремящуюся къ наслажденію жизнью, и отвергая всѣ иныя основы поведенія, Штирнеръ, конечно, долженъ отрицать и право, и государство, и собственность.
Право, какъ понятіе о законномъ, дозволенномъ, справедливомъ, непремѣнно требуетъ признанія какого то высшаго нравственнаго авторитета, устанавливающаго эти понятія, но разъ этотъ авторитетъ отвергнутъ, разъ эта основа разрушена, то падаютъ, сами собой и понятія о законномъ, дозволенномъ, справедливомъ, т. е. понятіе о правѣ. Въ этомъ случаѣ вмѣсто понятія о правѣ выступаетъ понятіе о силѣ. "Я имѣю право, говоритъ Штирнеръ, на все то, на что я имѣю силу"... "Тотъ, кто имѣетъ силу, тотъ стоитъ выше закона".
О государствѣ Штирнеръ высказываетъ слѣдующія мысли; "Государство можетъ процвѣтать, въ то время какъ личность подавляется и страдаетъ. Всякое государство есть деспотія, будетъ ли въ немъ одинъ деспотъ, или многіе, или же, какъ обыкновенно представляютъ себѣ республику, всѣ будутъ господами, т. е. всѣ будутъ проявлять деспотизмъ по отношенію другъ къ другу. Государство всегда имѣетъ цѣлью ограничить отдѣльную личность, связать, подчинить ее, поставить ее въ подчиненное положеніе по отношенію къ чему нибудь общему. Всякую свободную дѣятельность государство старается стѣснить своей цензурой, своимъ контролемъ, своей полиціей, и оно считаетъ такое стѣсненіе своей обязанностью."
По мнѣнію Штирнера, государство должно быть замѣнено иной формой общежитія, основанной исключительно на стремленіи къ личному благу каждаго изъ членовъ общества. Членовъ такихъ общежитій будетъ соединять исключительно сознаніе личной выгоды и личная воля. Человѣкъ будетъ отдавать свои силы общежитію или союзу людей только потому, что въ нихъ онъ увидитъ наилучшую возможность полнаго проявленія своихъ силъ. Какъ на примѣръ такихъ эгоистическихъ союзовъ, Штирнеръ указываетъ на общества, образуемыя дѣтьми для игръ, и на другіе добровольные союзы, возникающіе вслѣдствіе присущаго людямъ инстинкта общительности.
Во имя требованій свободной человѣческой личности, стремящейся къ своему благу, Штирнеръ отрицаетъ и право собственности. "Собственность не священна, говоритъ онъ. Я не отступаю робко передъ твоей и вашей собственностью, а всегда смотрю на нее, какъ на свою собственность, которую мнѣ рѣшительно нечего "уважать". Поступайте же точно также съ тѣмъ, что вы называете моей собственностью". "Собственность лишь стѣсняетъ, ограничиваетъ личность, а не существуетъ для ея блага, какъ обыкновенно думаютъ. Она должна быть замѣнена формой распредѣленія, основанной исключительно на стремленіи каждаго къ его личному благу. При такой формѣ распредѣленія каждый владѣлъ бы всѣмъ тѣмъ, что онъ имѣетъ силу и возможность добыть себѣ". (Подъ силой Штирнеръ подразумѣваетъ не только физическую силу, но все то, что можетъ оказать воздѣйствіе на окружающихъ. Слабость стариковъ, безпомощность ребенка, все это силы, которыя заставляютъ другихъ людей служить имъ).