"Кто изъ живыхъ людей не знаетъ того блаженнаго чувства, хоть разъ испытаннаго и чаще всего только въ самомъ раннемъ дѣтствѣ, когда душа не была еще засорена всей той ложью, которая заглушаетъ въ насъ жизнь,-- того блаженнаго чувства умиленія, при которомъ хочется любить всѣхъ: и близкихъ, и отца, и мать, и братьевъ, и злыхъ людей, и враговъ, и собаку, и лошадь, и травку; хочется одного -- чтобы всѣмъ было хорошо, чтобы всѣ были счастливы, и еще больше хочется того, чтобы самому сдѣлать такъ, чтобы всѣмъ было хорошо, самому отдать себя, всю свою жизнь на то, чтобы всегда и всѣмъ было хорошо и радостно. Это-то и есть, и эта одна есть та любовь, въ которой жизнь человѣка".
Толстой называетъ любовь "единственной разумной дѣятельностью человѣка, разрѣшающей всѣ противорѣчія жизни человѣческой". Она устраняетъ неразумную борьбу существъ, стремящихся къ личному счастью, она даетъ жизни,-- которая безъ нея безсмысленно протекала бы въ ожиданіи смерти,-- смыслъ, не зависимый отъ времени и пространства.
Изъ закона любви выводится заповѣдь непротивленія злу насиліемъ. Слова Христа: "не противься злому" значатъ, по мнѣнію Толстого, "не противься злому никогда, т. е. никогда не дѣлай насилія, т. е. такого поступка, который всегда противоположенъ любви". Принципъ непротивленія злому -- насиліемъ является связующимъ звеномъ для всего ученія Христа. "Стоило мнѣ,-- говоритъ Толстой,-- понять эти слова просто и прямо, какъ они сказаны, и тотчасъ же во всемъ ученіи Христа, не только въ нагорной проповѣди, но во всѣхъ евангеліяхъ, все, что было запутано, стало понятно, что было противорѣчиво, стало согласно; и, главное, что казалось излишне, стало необходимо. Все слилось въ одно цѣлое и несомнѣнно подтверждало одно другое, какъ куски разбитой статуи, составленные такъ, какъ они должны быть".
Но ученіе о непротивленіи, какъ оно выражено Толстымъ, не слѣдуетъ понимать, какъ запрещеніе всякой борьбы со зломъ. Это ученіе запрещаетъ лишь борьбу насильственную, такъ какъ въ основѣ его лежитъ безусловное отрицаніе всякаго насилія. Заповѣдь непротивленія злу насиліемъ не означаетъ также, что только одна часть людей обязана безъ борьбы покоряться тому, что будетъ предписано имъ извѣстными авторитетами. Эта заповѣдь, чтобы рѣшительно никто ни противъ кого и ни въ какомъ случаѣ не употреблялъ насилія. Поэтому насиліемъ нельзя возстановлять нарушенное право; нельзя учреждать или оберегать государство; нельзя защищать собственности. Въ этомъ запрещеніи насильственной защиты права, государства и собственности заключается ихъ несомнѣнное отрицаніе, въ этомъ выражается анархическій характеръ ученія Толстого.
Несомнѣнно, что то, что люди называютъ правомъ, есть только замаскированная форма насилія. Право въ сущности только ограничиваетъ насиліе въ одной области, узаконяя его въ другой. Существующіе законы, которые людямъ предписывается почитать, какъ нѣчто высшее, на самомъ дѣлѣ являются лишь выраженіемъ того насилія, которое существуетъ въ данномъ обществѣ. И это, конечно, теперь уже не тайна ни для кого, вѣдь народная мудрость уже давно создала такія изреченія, какъ напримѣръ: "законъ -- что дышло; куда повернуть, туда и вышло", и т. п.
Хорошо было еврею подчиняться своимъ законамъ,-- говоритъ Толстой,-- когда онъ не сомнѣвался въ томъ, что ихъ писалъ пальцемъ самъ Богъ; или римлянину, когда онъ думалъ, что ихъ писала нимфа Эгерія; или даже, когда вѣрили, что цари, дающіе законы,-- помазанники Божіи; или, хоть тому, что собранія законодательныя имѣютъ и желаніе и возможность найти наилучшіе законы... Но уже во времена появленія христіанства люди начинали понимать, что законы человѣческіе, выдаваемые за законы божескіе, писаны людьми, что люди не могутъ быть непогрѣшимы, какимъ бы они ни были облечены внѣшнимъ величіемъ, и что ошибающіеся люди не сдѣлаются непогрѣшимыми оттого, что они соберутся вмѣстѣ и назовутся сенатомъ или какимъ-нибудь другимъ такимъ именемъ... Но вѣдь мы знаемъ, какъ дѣлаются законы, мы всѣ были за кулисами, мы всѣ знаемъ, что законы суть произведенія корысти, обмана, борьбы партій,-- что въ нихъ нѣтъ и не можетъ быть истинной справедливости... Поэтому признаніе какихъ бы то ни было особенныхъ законовъ есть признакъ самаго дикаго невѣжества".
Истиннымъ руководителемъ людей должны быть, по мнѣнію Толстого, не тѣ или иные законы, а исключительно любовь. Она должна стать закономъ, потому что только тогда исчезнетъ зло, терзающее человѣчество, и водворится истинное царство Божіе на землѣ.
Но царство Божіе на землѣ, по мнѣнію Толстого, устанавливается не какимъ-либо внѣшнимъ образомъ, не черезъ тѣ или иныя улучшенія формъ человѣческаго общежитія; оно устанавливается черезъ внутреннее очищеніе и улучшеніе человѣка, послѣдствіемъ которыхъ будетъ улучшеніе и внѣшнихъ формъ.
Значеніе для человѣчества такихъ внѣшнихъ формъ, какъ государство, совершенно отрицается Толстымъ. Всѣ государства основаны на насиліи и потому никуда не годятся.
"Если и было время,-- говоритъ онъ,-- что при извѣстномъ низкомъ уровнѣ нравственности и при всеобщемъ расположеніи людей къ насилію другъ надъ другомъ, существованіе власти, ограничивающей эти насилія, было выгодно, т. е. что насиліе государственное было меньше насилія личностей другъ надъ другомъ, то нельзя не видѣть того, что такое преимущество государственности надъ отсутствіемъ ея не могло быть постоянно. Чѣмъ болѣе уменьшалось стремленіе къ насилію личностей, чѣмъ болѣе смягчались нравы и чѣмъ болѣе развращалась власть вслѣдствіе своей нестѣсненности, тѣмъ преимущество это становилось все меньше и меньше.